Книга Пышка для спасателя, страница 8 – Юлия Обручева

«Скажи Пашке. Пусть тащит лебедку».

Закрываю глаза, концентрируясь только на одном: не потерять сознание. Я должен выжить и дождаться, когда они вернутся за мной.

Глава 6

Автоматические двери приемного покоя разъезжаются с натужным скрежетом, впуская внутрь морозный пар и оглушительный вой бурана.

В коридор, пошатываясь, вваливается Пашка. Он тащит на себе ту самую Риту — девушку в синей куртке.

Она бьется в его руках, рыдает в голос, размазывая по бледному лицу слезы и сопли.

Пашка выглядит так, словно сам только что восстал из мертвых: лицо серое, глаза безумные, на скуле запеклась кровь.

Я бросаюсь к ним с каталкой.

— Паша! Паша, где Егор?! — кричит кто-то из спасателей, бросаясь на помощь.

Пашка не отвечает. Он сгружает Риту на носилки и вдруг оседает на пол, закрывая лицо дрожащими руками в огромных перчатках.

— Он упал, — срывается на визг Рита, цепляясь побелевшими пальцами за мой рукав. — Он толкнул меня к вертолету, а сам упал! Туда, вниз! В трещину!

Мое сердце останавливается. Просто перестает биться на один долгий, растянувшийся в вечность удар, а затем срывается в бешеный галоп.

Егор.

Остался там. В ледяной бездне. В эпицентре шторма.

— В смотровую ее! Быстро! Соляной раствор, теплый! — командует дежурный врач, и я на чистом автоматизме, на вбитых в подкорку рефлексах, начинаю делать свою работу.

Следующие несколько часов превращаются в сюрреалистичный кошмар.

Наша больница становится похожа на военный штаб.

Сквозь метель, рискуя жизнями, пробиваются машины МЧС.

Коридоры заполняются суровыми, огромными мужчинами в ярких куртках. Они разворачивают карты прямо на стойке регистратуры, хрипло кричат в рации, ругаются матом, собирая сводный спасательный отряд.

Пашка, которому наложили швы на разбитую бровь, рвется обратно в горы, и его буквально силой удерживают двое коллег.

А я работаю.

Ставлю капельницы обмороженным туристам, разношу сладкий горячий чай, вкалываю обезболивающее. Мои руки двигаются четко и быстро, но мыслями я там, в снежном аду.

Когда наступает короткий перерыв, я подхожу к окну, за которым беснуется непогода, прижимаюсь лбом к холодному стеклу и молюсь.

Я отчаянно, до боли в сжатых челюстях, прошу мироздание о чуде.

«Господи, пожалуйста. Только не это. Пусть этот самодовольный наглец выживет. Пусть он вернется и снова назовет меня ледоколом. Пусть издевается, пусть смотрит свысока, пусть делает что угодно! Только верните его живым. Вы не можете просто так взять и забрать этого невыносимого и красивого гада. Кто тогда будет портить мне нервы?» — я усмехаюсь сквозь подступающие слезы, смахивая их тыльной стороной ладони.

Проходит четыре с половиной часа. Сто восемьдесят минут звенящего, выматывающего душу ужаса.

И вдруг по рации на посту дежурной медсестры сквозь треск статики прорывается хриплый голос:

— База, это седьмой! Нашли! Живой! Тяжелый, переломы, сильное переохлаждение. Везем! Готовьте реанимацию!

В отделении суета вспыхивает с новой силой.

Я несусь в травматологическую палату, готовя дефибриллятор, термоодеяла, растворы для внутривенного вливания, подогретые до нужной температуры. Внутри меня все трясется, но я заставляю себя дышать ровно.

Я профессионал. Я справлюсь.

Спустя двадцать минут двери приемного покоя распахиваются с такой силой, что ударяются об ограничители.