Книга Агроном. Путь друида, страница 32 – Виктория Крафт

Я подготовила грядки тщательно: взрыхлила землю новой лопатой, смешала с золой и лесным перегноем, пролила тёплой водой, уложила семена в бороздки и накрыла ладонями. «Растите», — прошептала я. Земля отозвалась теплом. Вечером того же дня Ивен взял сеть и пошёл к ручью. Тим, разумеется, увязался за ним. Вернулись они через час — мокрые, злые и без единой рыбы. — Не работает, — буркнул Ивен, швыряя сеть на лавку. — Я её и так, и этак. Ничего. Я взяла сеть в руки. Она была спутана, кое-где затянута узлами, а поплавки привязаны не с той стороны. — Ты вообще знаешь, как сеть забрасывать? — спросила я. — А чего там знать? Кидай и всё. — Понятно, — сказала я. — Значит, нужен учитель.На следующий день я обошла деревню и нашла того, кто знал толк в рыбной ловле. Старый Гарм — сухой, жилистый старик с обветренным лицом и руками, похожими на корни сосны. Он жил один у реки и, говорили, мог поймать рыбу голыми руками. Я предложила ему два медяка за урок для Ивена. Он пожевал губу, подумал и согласился за один — видимо, из уважения к отцу. Ивен ходил к Гарму три дня. Возвращался мокрый, усталый, но довольный. На четвёртый день он принёс связку из пяти плотвичек и одного небольшого окуня. На пятый — семь плотвичек и двух окуней. На шестой — целый кукан рыбы, включая большого леща, которого он нёс перед собой как знамя. — Научился, — сказал он коротко и положил рыбу на стол. С тех пор рыбалка стала его обязанностью. Каждые два-три дня он уходил к реке, ставил сеть, а возвращался с уловом. Рыбу чистили, потрошили и либо варили уху, либо солили впрок — благо соль у нас теперь была. Уха стала почти ежедневным блюдом, и лица у детей округлились, а Тим перестал быть похожим на воробья с торчащими ключицами. — Почему мы раньше рыбу не ловили? — спросил Ивен как-то вечером, отставляя миску. — Сети не было, — сказала Мора. — И никто не умел. — И учителя не было, — добавила я. — А теперь есть. Ивен кивнул, и мне показалось, что он чуть выпрямил спину. Кажется, ему нравилось быть кормильцем. Где-то на третий день после возвращения я заметила старые деревья за домом. Раньше я не обращала на них внимания — два корявых ствола с редкой, больной листвой росли у заднего плетня, и я думала, что это просто часть леса. Но когда я подошла ближе, то разглядела: груша и яблоня. Старые, измученные, с растрескавшейся корой и мхом на ветвях, они стояли здесь, наверное, ещё до того, как семья въехала в этот дом. И они умирали. Я подошла к груше и положила ладони на ствол. Кора была шершавая, холодная, но внутри — я почувствовала это — ещё теплилась жизнь. Слабая, едва уловимая. Дар потянулся к ней сам, без моей команды. Тепло из ладоней перетекло в дерево, и я ощутила, как внутри ствола что-то сдвинулось — как будто корни вздохнули. Я лечила их три дня. Приходила утром и вечером, клала руки на стволы, просила землю помочь. Бриония сидела на плетне и не мешала. А на четвёртый день я увидела, что на ветках появились завязи. Мелкие, зелёные, твёрдые как камешки — но их было много. Очень много. — Плоды будут, — сказала я Море, вернувшись в дом. — Да ну? — она выглянула в окно. — С этих доходяг? — С этих доходяг.Через неделю ветки обвисли под тяжестью мелких зелёных яблок и груш.

Плоды были ещё незрелые, кислые на вид, но их было много — больше, чем можно было ожидать от таких старых деревьев. Тим уже поглядывал на них с вожделением, а я думала о том, что осенью у нас будут сушёные фрукты. И, может быть, даже варенье. Петух тем временем осваивался и наглел с каждым днём. Его новое оперение переливалось на солнце золотом и медью, гребень алел как флаг, и сам он, кажется, считал себя царём Ольховки. Он будил всю деревню. Не только наш дом — всю деревню. Соседи ворчали, Берта грозилась подать жалобу старосте, а староста, тот самый Олдвин, которого я вылечила, только смеялся: «Такого петуха у нас ещё не было. Пусть орёт. Значит, деревня живая». Но Мора была другого мнения. На пятое утро, когда петух заорал в четыре часа, она села на топчане, обхватила голову руками и сказала только одно слово: «Суп». Я поняла, что пора действовать. — Бриония, — позвала я, выйдя во двор. — Есть идеи? — Ты хочешь, чтобы он замолчал? — уточнила фея, которая сидела на плетне и смотрела, как петух гоняет соседских кур. — Не замолчал. Просто орал... потише. Или попозже. Или хотя бы не так долго. Бриония задумчиво почесала подбородок. — Можно попробовать заговорить ему перья. Не вырастить, а успокоить. Это как с растениями, только наоборот: ты не усиливаешь рост, а успокаиваешь. Но я не уверена, что это сработает. Петухи вообще упрямые. — Он не упрямый, — возразила я. — Он харизматичный. Ты сама говорила. — Я говорила о старом петухе, — фыркнула Бриония. — А этот, который сейчас, — наглый. Я подошла к петуху, взяла его на руки и закрыла глаза. Он замер, привыкший уже к моим прикосновениям. Я погладила его по спине, провела ладонью по золотистым перьям и тихо попросила: «Пой потише. Пожалуйста. Хотя бы до рассвета. Хотя бы не так громко». Тепло из ладони перетекло в птицу — мягкое, успокаивающее, как вечерний свет. Петух моргнул, клюнул меня в палец (совсем не больно) и спрыгнул на землю. На следующее утро он заорал в шесть. Не в четыре. Не в пять. В шесть. И орал он теперь короче — не пять вдохов, а два. Соседи вышли на крыльцо, прислушались и зааплодировали. Берта прислала нам горшочек сливок — «за тишину».Мора убрала половник. — Ну вот, — сказала я, глядя на петуха. — А ты хотела суп. Петух, словно поняв, что речь о нём, расправил золотистые перья и издал короткое, почти мелодичное «кукареку». Как будто говорил: «Я ещё могу. Но я добрый. Я терплю». Вечером, когда все улеглись, Бриония сидела у меня на плече и перебирала крылья. — Ты поняла, что сделала? — спросила она. — Успокоила петуха. — Ты применила дар к птице. Уже второй раз. И оба раза сработало. Твой дар растёт. — Я просто хотела спасти птицу, — сказала я. —Чтобы его не сварили. Бриония засмеялась тонко, переливчато, как колокольчик. — Вот так и становятся друидами. Не ради славы, а ради того, чтобы не сварили. Я усмехнулась, закуталась в одеяло и закрыла глаза. За окном, на плетне, сидел золотистый петух и смотрел на звёзды. Может, он тоже был доволен. А может, просто ждал шести утра — чтобы заорать во всю мощь своих новых, успокоенных перьев. Но теперь это будет в шесть. И коротко. И, наверное, даже красиво.