Книга Агроном. Путь друида, страница 8 – Виктория Крафт

Дома были такими же приземистыми и серыми, как наш, с соломенными крышами и покосившимися заборами. У одного из домов я заметила кузницу — горн дымил, и оттуда доносились ритмичные удары молота. У другого — колодец с журавлём, вокруг которого толпились женщины с вёдрами. Дорога была неровной, в глубоких колеях, заполненных мутной водой после недавнего дождя.Климат здесь был... странный. Лето, но воздух пах осенью. Сырой, прохладный, с постоянным ветром, который дул с леса и приносил запах хвои и мокрой коры. Солнце показывалось редко, чаще небо затягивали низкие серые облака. Я подумала о вегетационном периоде, о сумме активных температур, о том, сколько здесь может вызревать культур, — и остановила себя. Рано. Сначала надо понять, как прожить здесь и сейчас. Дома меня ждало новое испытание — одежда. Моя собственная рубаха, которую я носила с момента пробуждения, провоняла потом и болезнью. Мора выдала мне другую — из того же сундука у стены, такую же серую и грубую, но хотя бы сухую. Я переоделась за печкой, стараясь не думать о том, когда в последний раз мылась. С мылом здесь, судя по всему, было туго — я не заметила ничего похожего ни у очага, ни в корзине с хозяйственными припасами. Штаны оказались коротковаты, рубаха — широкой в плечах, с чужого плеча, наверное Ивенова. Ткань пахла дымом и сушёными травами — местный аналог кондиционера. Я затянула пояс потуже, подвернула рукава и вышла к очагу. — Ничего, — сказала Мора, оглядев меня. — Сойдёт. Тим, игравший на полу с деревянной свистулькой, поднял голову и заявил: — Верба как пугало. Только красивое. Я хмыкнула. Комплимент был сомнительный, но я приняла его.День потянулся медленно и монотонно. Я помогала Море перебирать крупу — отделять камешки и чёрные зёрна от хороших. Пальцы быстро запомнили движение, и я погрузилась в медитативное состояние, слушая, как Тим насвистывает что-то на своей свистульке, как Рута возится с куклой из соломы, как Ивен колет дрова во дворе — глухие удары топора, треск поленьев, его ровное дыхание. Запахи сменяли друг друга: дым, сухая трава, древесная стружка, подгоревшая каша, холодная земля. Голод вернулся быстро. После водянистой каши на завтрак живот уже к полудню прилип к спине. На обед Мора сварила похлёбку из каких-то кореньев с добавлением горсти той же крупы. На поверхности плавали редкие капли жира — наверное, весь имевшийся в доме. Я съела свою порцию, чувствуя, как тепло разливается по телу, и тут же поняла, что этого недостаточно. Недостаточно для растущего организма, для выздоровления, для работы. Мы все не доедали. И это было не временное обстоятельство — это было состояние. Вечером, когда за окном сгустились сумерки и Мора зажгла лучину, я села на лавку и попыталась подвести итоги дня. Итак. Мы бедны. Очень бедны. Еды не хватает, одежды не хватает, инструментов нет — я заметила во дворе только старую мотыгу с щербатым лезвием и топор, которым Ивен колол дрова. И ещё нож у отца, которым он резал дерево. Никакой лопаты, никаких граблей, никакой пилы. Зимой здесь, судя по климату, холодно и снежно — к зиме надо готовиться, но с тем, что есть, не подготовишься. Что у нас есть?

Отец режет ложки и миски, мать ведёт хозяйство, старший брат работает на износ, младшие помогают по мере сил. И я. Пятнадцатилетняя девочка, которая раньше «ничего не умела», а теперь ещё и память потеряла. Я не могу просто взять и начать раздавать агрономические советы — это вызовет подозрения. Но я могу начать с малого. С чего? С того, что умею. С наблюдения. С вопросов. — Матушка, — позвала я. Мора обернулась. — А чем вы вообще землю копаете? Я видела мотыгу. И всё? — А что ещё надо? — удивилась Мора. — Мотыгой копаем, руками выбираем. Лопату у кузнеца заказать — это деньги. А у нас их нет.— А у кого в деревне есть лопата? — У кузнеца, — ответил Ивен от двери. Он вошёл с охапкой дров и теперь складывал их у очага. — И у старосты. Ещё у мельника, но тот чужой не даст. А что? — Просто спросила, — сказала я. Но внутри уже крутился план. Если нельзя купить — можно одолжить. Если нельзя одолжить — можно обменять. Отец режет дерево. Деревянные ложки — это товар. Может быть, в деревне есть кто-то, кому нужны ложки, а у него есть лишний инструмент? Или можно найти другой способ. Я вспомнила, как мы в институте делали простейшие инструменты из того, что было под рукой: затачивали палки, использовали кости, плели корзины. Здесь, в этом мире, люди должны знать такие вещи — они живут в условиях, где каждый гвоздь на вес золота. Надо только спросить. Но это завтра. А сегодня я сидела у очага, смотрела в огонь и слушала, как за стенами воет ветер. Мои руки всё ещё пахли рекой — холодной, чистой, живой. Ноги замёрзли, несмотря на близость огня. Где-то в углу опять что-то шуршало, но я уже не боялась. Пусть шуршит. Я здесь чужая, но это не значит, что я беспомощная. Я агроном. Я умею ждать, наблюдать и делать выводы. И я обязательно придумаю, как нам выбраться из этой ямы. С этими мыслями я уснула — крепко, без снов, под тихое потрескивание очага и ровное дыхание спящих. Наутро предстояло много дел. Для начала — понять, где брать еду, пока огород не вскопан и не засеян. А для этого нужно было выйти за пределы дома и посмотреть, что растёт вокруг. Грибы? Ягоды? Съедобные травы? Всё это было в моей голове, упакованное где-то между курсом ботаники и многолетним опытом полевых экспедиций. Оставалось только применить. И ещё этот шорох. Я готова была поклясться, что он не прекратился, а просто затаился — и ждал.