Книга Воин и Цветок, страница 22 – Яна Епринцева

Мой спутник опускается на колено у воды и жестом приглашает меня сесть рядом на мягкий мох. Над нашими головами в густых кронах ясеней раздаётся шум ветра, хотя на самой поляне царит полное безветрие.

— Слышишь? — тихо спрашивает Ратибор, подняв глаза к танцующей листве. — Это один из сыновей Стрибога, пролетает высоко над нами. В народе говорят, что он — дух стремительного ветра и хозяин бурь. Но здесь, в старых лесах, он усмиряет свой нрав.

Сокол касается пальцами прозрачной воды ручья.

— Старики сказывают, что именно сын Стрибога когда-то принёс в своих ладонях семена этих ясеней. Посадил их здесь, чтобы они стали опорой для неба. А из его дыхания, коснувшегося земли, забил этот ручей. Поэтому вода здесь никогда не замерзает, а деревья помнят времена, когда первые соколы беззаботно парили в небе, не ведая алчности, не желая злата и почестей.

Поднимаю голову, вслушиваясь в мерный гул в вышине. Теперь этот звук кажется мне завораживающим — в нём слышится древняя колыбельная, оберегающая и лес, и ручей, и крошечных духов, скрытых в тени.

— Пей, Леля, — голос Ратибора приводит в чувство.

Опускаюсь к воде, зачерпываю горстью прохладную воду, пробую на вкус. Она необычная, не такая, как в моём мире. Ледяная, с привкусом железа, но сейчас мне это даже нравится.

Ратибор тоже пьёт, смывает кровь со щеки, поднимается и протягивает руку, помогая мне встать.

— Пойдём, — негромко говорит он. — Ужин почти готов.

Возвращаемся на поляну к своей стоянке, где между камней уютно потрескивает догорающий костёр.

Запах дыма ощущается теперь чем-то приятным, а желудок сжимает от голода, при одной мысли, что там, в самом сердце золотистых углей, уже доходит до готовности мясо.

Устраиваюсь на своём месте, протягиваю ладони к теплу, исходящему от углей. Ратибор в это время ловко ворошит костёр прутиком, проверяя готовность ужина.

Над лесом сгущаются сумерки, и теперь только круг света от углей отделяет нас от затаившегося в чаще волшебства. И это так волнительно.

Костёр прогорел и потух, оставив лишь лёгкий запах дыма, разлитый в ночном воздухе. В лесу воцарилась та вязкая, тяжёлая тишина, которая обычно предшествует самому глухому времени, когда оживают ночные духи.

Сна нет ни в одном глазу. Сижу, привалившись спиной к корявому пню на краю поляны, и не свожу глаз с девчонки, свернувшейся клубком у меня под боком. Она давно уж спит, укрытая моим плащом, и этот кусок грубой шерсти, пропитанный запахом пота и птичьих перьев, сейчас кажется мне дороже самого тонкого полотна. Потому лишь, что он касается её кожи.

Моё тело в тех местах, где оно соприкасается с телом Лели, горит огнём. Чёртова кожа пульсирует, словно я приложился к мечу, раскалённому в кузнечном горне. И это сбивает с толку. Так быть не должно.

Я прошёл суровую школу. Соколов ещё детьми отрывают от юбок матерей, чтобы обучить воинскому искусству.

В наши головы долго вбивали, что плотью можно управлять, усмирять, лишая власти. Нас били, пока мы не переставали чувствовать боль. Нас морили голодом, пока желудок не превращался в сухой узел. Мы спали голышом на сырой земле, оставались одни в лесу, выживали, как умели, учились справляться со страхами.

Я думал, верил, что забыл о чувствах. Что моя плоть — холодная, мёртвая сталь.