Книга Воин и Цветок, страница 42 – Яна Епринцева

Яробор упивается своей победой, а я, зажатая в его тисках, перевожу взгляд туда, где только что стоял Ратибор. Но его там больше нет. Он медленно спускается по ступеням помоста, растворяясь в толпе, унося с собой осколки моего растоптанного сердца.

Ратибор

“Я тебя ненавижу! Ненавижу, понял?” — слова Лели звучат в голове и жгут, как раскалённые угли.

Ладонь горит. Я ощущаю нежную девичью кожу как же явно, как и когда касался её. Не дышу, сердце не бьётся, лишь сгусток раскалённой боли слабо трепыхается в груди, с каждым ударом разбивая её на части.

Толпа расступается передо мной, воины почтительно склоняют голову перед новым жрецом. Меня выбрали боги. Их отметки теперь будут сиять под кожей, невидимые никому, кроме избранных, но от этого не менее ощутимые.

Пришло время сложить оружие. Навсегда отречься от него, посвятив себя служению Стрибогу, чью волю отныне будут передавать мои уста. Его дети — вольные ветры, теперь мои вечные спутники. Там, высоко в поднебесье, я буду ловить крыльями холодные потоки воздуха, и они будут говорить со мной, вкладывая в разум знания, недоступные остальным.

Вот только меня это вовсе не радует. Я больше никогда не почувствую, что такое радость.

Душа заледенела. Она покрылась коркой инея, такого же жгучего, как огонь преисподней. Мучительно. Да только разве это боль?

“Я тебя ненавижу! Ненавижу…” — вот что во стократ больнее.

Мой нежный, белоснежный цветок меня ненавидит. Считает предателем, отдавшим другому. И никогда не простит.

Но разве мог я поступить иначе? Боги ясно дали понять: предназначение или смерть. Так пусть же живёт. Пусть проклинает, но живёт.

Ноги сами несут меня прочь из города. Здесь мне нечего больше делать. Да и сил оставаться нет. Обернуться соколом? В тот же миг вспоминаю невесомое женское тело, что совсем недавно я нёс по воздуху. Нет. Не сейчас.

Город остаётся позади, скрываясь за пеленой тумана и густыми кронами деревьев. Там в городе остаётся моя душа.

Сапоги безжалостно втаптывают в грязь палую хвою. Лес принимает молча, безразлично, смыкая над головой тяжёлые лапы вековых елей.

Полумрак. Сырость.

Здесь, вдали от чужих взглядов, каждый шаг даётся с трудом, словно я продираюсь сквозь застывающую смолу. Воздух, наполненный запахом мха и хвои, кажется густым и колючим. Втягиваю его, желая хоть как-то унять боль, но это не приносит облегчения.

В груди, там, где раньше билось живое сердце, теперь ворочается раскалённый обломок скалы. Перемалывает рёбра в труху.

— Ненавижу… — шелестит ветер в кронах деревьев.

— Ненавижу… — хрустят ветки под ногами.

Заставляю себя идти быстрее, почти срываюсь на бег. Пытаюсь сбежать от собственного бессилия.

Воин, ломавший чужие хребты в погоне за победой в кровавых битвах, сейчас бежит, как побитый пёс. Безвольный. Пустой.

Пальцы судорожно сжимаются в кулаки, ногти до крови вонзаются в ладони. Телесная боль лишь жалкая капля в океане того мучительного безумия, что выжигает меня изнутри.

Перед глазами стоит лицо Лели, искажённое страданием. Мой хрупкий цветок. Она дрожала, плакала. Выглядела так, словно я заживо сдирал с неё кожу. Злые слова Лели до сих пор звучат в ушах, заглушая птичий свист и песнь ветра в верхушках деревьев.

Я отдавал её в чужие руки. Отдавал, чтобы спасти.