Книга Правило 24 секунд, страница 90 – Юля Артеева

Гордый тянет ко мне руку, но я перехватываю ее в воздухе и поворачиваю так, чтобы рассмотреть сбитые костяшки.

— Что это?

— Он такой неловкий, – ухмыляется Ефим, – когда злится, вечно координацию теряет.

Потерянно трясу головой:

— В смысле? Ты…

— Да, успокойся, Маш, – Фим падает на свою кровать, – твой придурочный парень все стены в подъезде оббил. Некий компромисс, да? Ни одно чужое лицо не пострадало.

Гордей поджимает губы, а потом цедит угрюмо:

— Хотя стоило бы.

— Но мы договорились. Гордый? Договорились?

— Да, блин! Да. Фимочка, – последнее докидывает ядовито, видимо, чтобы позлить брата.

Тот вытаскивает из-под головы подушку и швыряет в Гордея.

— Эй, тут бокалы! – кричит Алиса и отвешивает обоим подзатыльники.

— Рукоприкладство! Я сообщу в органы опеки!

— Не забудь им сообщить, что ты идиот.

Пока они втроем ругаются, я, как ни странно, улыбаюсь. Беру Гордого за руку и подлезаю под нее так, чтобы он меня обнял. Тут совсем не страшно. Если их семья смогла пережить такую трагедию, разве я не смогу справиться с парочкой тупорылых шуток? Особенно, когда рядом со мной лучший парень.

Гордей

Мы включаем самую тупую комедию, которую только смогли вспомнить, и следующие полтора часа просто умираем от шуток, которые Джип вкидывает без остановки. Алиса смеется до слез. То есть реально в какой-то момент плачет и задыхается от хохота. Знаю, что ей это нужно почти так же сильно, как и нам всем.

Фокин, которого только раззадоривает наша реакция, вообще не останавливается. Иногда я ревновал Машу за внимание к нему, но теперь знаю – это лучший человек, который мог оказаться с ней рядом.

Несмотря на то, что в спальне целых две кровати, с комфортом на одной из них располагается только Босс. Нам почему-то по приколу вповалку валяться на стареньком ковре с пушистым ворсом. Я облокачиваюсь спиной о свою кровать, а Маша лежит рядом, положив голову мне на бедро. Наши пальцы переплетены, и другой рукой я иногда перебираю ее волосы. У них такой красивый рыжий цвет, хоть в полумраке комнаты они и кажутся темными.

Иногда она поворачивается и смотрит на меня, словно проверяет что-то.

Я все это время веду страшную войну с самим собой. Так отчаянно давлю свои эмоции, что голова начинает болеть. Обещаю своей больной психике, что у нас еще будет время позагоняться, только не сейчас. Но жестокая ревность с каждой секундой разгорается все сильнее, почти чувствую, как языки пламени лижут грудную клетку изнутри.

Все внутри давно уже истлело, но огонь никак не унимается. Каждое слово из этого уродского стендапа у меня навсегда в голове отпечаталось. По крайней мере, так мне сейчас кажется.

Вот я глажу Машу по плечу, вижу, как покрывается мурашками ее нежная кожа. А вот вспоминаю о том, в какой отвратительной подаче Ковалев выложил на всю страну подробности ее личной жизни.

Мне больно за нее, но и самого жестоко разматывает, когда пытаюсь затормозить вереницу картинок, которые все вертятся в голове.

Конченый, этот Славик просто конченый. Поверить не могу, что его никто за это даже не накажет.

Но мы с Ефимом договорились, что я включу голову и буду паинькой. Пришлось пообещать брату, что пока трогать ублюдочного стендапера не буду. Но при необходимости скипнуть это обещание мне, конечно, никто не помешает.