Книга Птичка, успевшая улететь, страница 63 – Юля Артеева

— Да не работает эта камера, дебилушка. И не работала никогда.

Смотрю на своего волчонка и вижу, как он меняется в лице. Напускная претензия сползает, как будто на акварельный рисунок плеснули водой. Руслан теряется. Всю историю не знаю, но о смысле догадываюсь, и мне снова почему-то становится больно за него.

— То есть ты не следил?

— Нет, Рус. Я тебе доверяю.

Руслан

То, как этот придурок смотрит на мою птичку, просто вымораживает. Я такое вожделение во взгляде последний раз видел у лысого Ваньки, когда ему два месяца никто не давал, а Илона явилась в центр в шортах, из которых жопа вываливается.

Не знаю, чем продиктовано это оголтелое внимание Адаменко, потому что Дания одевается куда более скромно. Но я вижу, как он просто ощупывает ее глазами. Поначалу это забавляло, теперь же, когда к этой девочке у меня свой интерес, просто бесит.

Поэтому в узком проходе между партами я специально толкаю его плечом.

— Баран, – цедит он сквозь зубы.

Я ухмыляюсь, падая на свое место. Обернувшись к Илье, предупреждаю:

— Да. Могу начать бодаться, шаришь?

— Рус, – птичка кладет ладонь на мою шею, – не надо.

— Задолбался на его слюнях поскальзываться.

Даня морщит лоб:

— Каких слюнях?

— Которые этот пихарь на тебя пускает.

— Блин, – шипит Чернышевская, потому что урок уже начался, и русичка бросает на нас строгий взгляд, – ну ты же можешь нормально разговаривать!

Не глядя на нее, отрезаю:

— Не нравится, как я разговариваю, не общайся.

Листаю тетрадь, отстраненно слушаю, как щебечет что-то Инесса Евгеньевна. Хорошая вообще училка. В меру строгая, но видно, что по натуре добрая, из тех, кому не по хрен на детей. Но сегодня раздражает.

Все почему-то ждут от меня правильной речи, правильных поступков и поведения. Я третью неделю живу как святой, блин. Учеба, занятия в центре, психолог, работа в кофейне, баскетбол и, самое шокирующее, девушка. И хоть бы кто-то это заметил. Я все равно по всем фронтам недостаточно хорош.

Коля еще со своей гребаной камерой. Не могу избавиться от ощущения, что я живу в клоунской маске.

Прислоняю пальцы к векам и с усилием растираю глаза. Наверное, я просто устал. Глубоко вздыхаю и записываю тему урока, даже стараюсь вникнуть в происходящее, чтобы не закопаться в собственных мыслях еще глубже.

Но сегодня, видимо, не мой день, потому что русичка говорит:

— Давайте начнем с чего-то простого. Что вам запомнилось из пьесы больше всего? Сцена, персонаж, фраза, что угодно.

Несколько человек, включая, разумеется, Чернышевскую, тянут руки, но Инесса Евгеньевна показывает раскрытой ладонью на меня:

— Может быть, вы поделитесь, Руслан?

Откинувшись на спинку стула, приподнимаю брови:

— А что за пьеса?

— «На дне».

— Я не читал, – выдаю ровным тоном.

— Почему?

Ее узкое лицо раскрашивается налетом почти детского разочарования. Я хмыкаю. Она спрашивает, почему. Может, потому что я сам на дне и мне на хрен вообще не сдались их пьесы?

— Был занят, – отвечаю спокойно.

— Руслан, вам придется начать делать хотя бы что-то, иначе я не смогу поставить вам оценку.

В угрюмом молчании я сжимаю зубы. Делать хотя бы что-то…

И вдруг слышу, как Адам говорит с откровенной насмешкой в голосе:

— А вы Чернышевскую попросите ему помочь.

Обернувшись, я бросаю ему предупреждающим тоном: