Книга Сводница без тормозов, страница 74 – Любовь Перуница

Было легко подцепить его в клубе. Утащить в квартиру, развлекаться с ним пару дней. Но в эти дни мне было… спокойно. Такое странное чувство. Я не хотела это останавливать, как раньше, не стискивала зубы, как с другими мужчинами, не плакала беззвучно в душе — ведь это единственное место, где я порой могла остаться одна, и то не всегда.

Я не слышала, что всё это время говорил обо мне отец. До меня дошла лишь последняя фраза.

— Ладно. Что уж. Так! У меня есть один знакомый, его компания даже получше. Но есть сложности — семья, дети. Не то чтобы это нас раньше останавливало. Но он, по моим данным, примерный семьянин. Если поторопимся — успеем всё провернуть тихо, без больших убытков. Милана, ты меня поняла?

Нет… Нет!!! Я не могу ещё раз. Я ведь…

— Я беременна.

В кабинете становится так тихо, что слышно, как за окном пролетает ворона.

Костя присвистнул.

— Ну ты, мать, даёшь!

Отец медленно поднимается. Он кажется огромным, заполняющим собой всё пространство.

— Что? — это не вопрос. Это низкий, опасный гул, исходящий из самой глубины его груди.

— Я правда беременна! — кричу я ему в лицо, истерически, с надрывом. — Но не от него! Не от Жени! От того парня в клубе! Понял?! От того самого ублюдка, с которым ты видел меня на фото! Вот такой я подарок тебе приготовила! Наследника от какого-то проходимца!

Я вижу, как багровеет его лицо. Как наливаются кровью белки его глаз. Жилы на шее надуваются, словно верёвки. Он не кричит. Он издаёт хриплый, животный звук и с силой швыряет на пол тяжёлую бронзовую статуэтку. Та с грохотом разбивается о паркет.

— Ты… — он задыхается, сжимая кулаки. — Ты… шлюха… Безмозглая, никчёмная шлюха!

— Какой ты меня сделал, такая и есть!

— Ты завтра же идёшь на аборт!

— Нет!

Костя отводит взгляд, смотрит в окно. На его лице — не сочувствие. Брезгливость. Мы больше не клан. Мы — три чужих человека в дорогой, просторной клетке.

— Я всё для тебя… — рыдаю я, обессиленно опускаясь на стул. Всё тело трясёт. — Всю жизнь старалась быть идеальной… Я больше не могу. Я оставлю ребёнка. Лучше одна, чем… так.

Отец тяжело дышит, опершись руками о стол.

— Убирайся, — говорит он тихо, но с такой силой, что меня пронзает холодом. — С глаз моих долой. И уноси своё… своё позорное отродье. Чтобы я его никогда не видел.

В его голосе — окончательный приговор. Не моей беременности. Мне. Всей моей жизни, которую я так старательно выстраивала, как карточный домик. И вот он рухнул. С одним хлопком. Оставив после себя только пыль, осколки и ледяную, всепоглощающую пустоту. И никакой жалости.

Я смотрю на него, на брата, на этот кабинет. И не нахожу в себе ничего. Ни злости, ни боли. Только мрак. Густой, бездонный и бесконечно одинокий. Трещина прошла по мне. И я чувствую, как проваливаюсь в неё.

Воздух в кабинете отца был таким же, как и в прошлый раз — стерильным, охлаждённым и бездушным. Но на этот раз я чувствовал себя иначе. Не просителем. Не мальчишкой, пытающимся что-то доказать. Долг Воганову был погашен. Удавка с шеи снята. Я пришёл сюда поговорить. Расставить все точки.

Отец сидел за своим столом, медленно водил пальцами по тачпаду дорогого ноутбука. Он не сразу поднял на меня взгляд.

— Ну? — произнёс он наконец, откладывая папку. — Пришёл похвастаться? Справился без старого отца?