Книга Супружеская бизность, страница 80 – Любовь Перуница

— Позавчера семейный психолог, навязанный опекой, сказала, что мы меряемся болью, — выговариваю я. — Что пока каждому важно доказать, что ему хуже, ничего не изменится.

Марк откидывается на спинку кресла.

— И что вы почувствовали, когда это услышали?

— Сначала злость. Потом… не знаю. Стыд, наверное. Потом жалость к Андрею. Потом опять злость. Это как качели.

— А к себе?

Я не сразу отвечаю.

— А к себе как будто нельзя.

— Вот именно. Вам к себе нельзя. Всё можно мужу. Детям. Свекрови. Даже опеке, кажется, можно. А вам нельзя ни злиться, ни уставать, ни хотеть тишины, ни защищать своё пространство. Даже собственную реакцию на продажу машины вы уже успели осудить.

— Я не осуждаю.

— Осуждаете.

Я провожу ладонью по лбу.

— Может быть.

— Скажите честно, — произносит Марк тихо. — Если бы завтра всё исчезло — фирма Андрея, дом, обязательства, страх за мнение окружающих, — вы бы остались с ним?

Вопрос врезается в моё сознание так, что я даже впадаю в ступор. Я уже слышала что-то похожее. Не прямым текстом. Это проскальзывало между строк как лейтмотив. И каждый раз мне становится всё труднее отвечать.

— Не знаю, — говорю я.

— Правда, не знаете или боитесь признаться?

Я медленно поднимаю на него глаза.

Он смотрит прямо. Не давит. Не торопит. Просто оставляет эту неудобную правду между нами на подумать.

— Иногда мне кажется, что я уже ушла, — шепчу я. — Просто ещё живу в этом доме.

Я сама не ожидала, что это скажу вслух.

— Это очень честно, — говорит он наконец. — Вы на верном пути, ведь нужно большое мужество, чтобы признаться.

Руки снова дрожат, а слёзы наполняют глаза. Опускаю взгляд, чтобы избежать зрительного контакта.

— Я устала быть плохой для всех сразу, — говорю я. — Для детей — потому что ору. Для Андрея — потому что вечно недовольная. Для его матери — потому что «не так» веду дом. Для себя — потому что всё это допустила. Иногда мне кажется, что если я просто однажды выйду за дверь и не вернусь до вечера, всем станет легче.

— А вам?

Я отвечаю слишком быстро:

— Да.

Он замечает это. Конечно, замечает.

— Тогда почему вы всё ещё там?

— Дети.

— Только?

Я открываю рот и закрываю.

Потому что дети — да. Но не только. Есть ещё дом, привычка, страх, что я окажусь плохой женщиной из тех, о которых шепчутся за спиной. Есть ещё Андрей, который иногда вдруг смотрит на меня так, как будто ещё помнит, что я не функция. Есть ещё надежда — жалкая, упрямая, уже почти неприличная в моём положении.

— Я не знаю, — говорю я опять.

— Знаете, — мягко повторяет Марк. — Вы просто не разрешаете себе это проговорить.

Он встаёт, подходит к стеллажу за моей спиной и наливает мне воды. Когда возвращается, ставит стакан и пачку сухих платков на столик так близко к моим пальцам, что наши руки почти касаются друг друга.

Почти.

Именно это «почти» я чувствую кожей так отчётливо, что у меня на секунду пересыхает во рту.

— Выпейте.

Я беру стакан.

— Спасибо.

— Вы не обязаны жить в постоянном чувстве вины, Элина.

Опять эта фраза. Она уже почти въелась под кожу.

Я делаю глоток воды и вдруг очень остро понимаю, как сильно хочу, чтобы кто-то не просто сказал это, а взял и снял с меня всё разом: вину, усталость, страх, бесконечную необходимость держаться.

Марк сидит напротив, но сегодня он как будто ближе. Может, это я сама сдвинулась внутрь этой дистанции. Может, потому, что дома от меня осталась одна оболочка.