Книга Яйца всмятку, страница 33 – Мари Соль

Она провожала меня взглядом. Как делала всякий раз, когда я уходил на работу. В ночную, особенно! А ещё она обычно крестила меня «на дорожку». И я знал, что всё будет хорошо…

Холод пробрался под кожу. «Оленька», — подумал я и сердце сжалось. Шторы задёрнулись. И я остался один.

Оля

Я нашла сына в спальне. В его бывшей детской. Хотя, она и сейчас его детская. Как одежда, из которой он вырос.

Он сидел, уставившись в пол, опираясь локтями о колени. Я не знала, как быть. Как загладить вину. Нашу с Женькой вину перед ним.

— Я ненавижу его. Как он мог? — не разжимая зубов, произнёс Андрюха.

Мне хотелось обнять его, приголубить. Но я понимала, что эта нежность сейчас ни к чему. Нужно быть жёсткой и стойкой! Иначе раскисну сама и его потяну за собой.

— Ты не должен, Андрей! Я не хочу, чтобы ты ненавидел отца, чтобы вы воевали, — сказала, сложив на груди руки, — Думаешь, мне легче будет от этого?

Хотя бы такой аргумент должен был сработать. Но только Андрей был настолько подавлен услышанным, что, кажется, даже не понял, о чём я.

— У него там, что… дети? — он таким тоном сказал это слово, как будто речь шла о чём-то отвратительном, гадком.

— Нет, — поспешила ответить. Но тут же задумалась. А ведь я не спросила Анжелу. Её «я же мать» могло относиться к их общему чаду.

Меня передёрнуло! Если Сорокин покрывал вторую семью? Если там растёт сын, или дочь?

— Хотя… Я не знаю, — добавила я, пытаясь быть честной.

Андрей покосился и встал:

— Понятно.

— Куда ты? — спросила, когда он прошёл мимо меня.

— Покурить, — сын тоже повёл себя честно. Не стал выдумывать отговорки, вроде «позвонить надо», или «размяться».

Я бы могла запретить ему. Но не сейчас! Мне и самой хотелось чего-то такого, запретного.

В холодильнике отыскался один язычок. Слишком жёсткий, но я подогрела его. Заварила чай. Себе и Андрею. Он же вернётся.

На кухню, зевая, вышла сонная Катька. В пижаме и тапочках.

— А я думала, папа останется? — огляделась она. На вешалке не было папиной куртки. Его ботинки «ушли».

— Ты чего не спишь? — взглянула наверх, где висели часы. На часах была полночь.

— Уснёшь тут! Одни через стенку бубнят, одни тут, — нахмурилась дочь, намекая на нас.

— Шумели, да? — я виновато поджала губу.

Катька уставилась на меня долгим взглядом. Волосы у неё растрепались. Но оттого она смотрелась ещё более нежной и маленькой.

— Мам! — строго спросила дочурка, — Ну, и где ты была?

Я пожала плечами:

— Гуляла.

Катька в ответ закатила глаза к потолку:

— Больше не делай так, ладно?

Я улыбнулась ей:

— Ладно, не буду.

Андрей вошёл, принеся с собой с площадки прохладу и запах сигарет.

— Эй, малая! Ты чё тут шаришься? — дёрнул Катьку за кофту.

Она огрызнулась:

— Отстань! — и, посмотрев на меня, уточнила, — Ма, он чё теперь, с нами живёт?

Андрей хмыкнул:

— Да! А чё, тебя не устраивает?

Поймав его взгляд, я прикусила губу, давая понять, что Катюха не знает. И не должна узнать ничего, пока я не решу! Сын опустил глаза. И я почему-то ощутила дикий стыд перед ним. Он шёл из глубин. И мне показалось, что он его видит и чувствует…

— Вот здесь остановите, пожалуйста, — прошу я водителя.

Таксист покорно встаёт, примостившись в карман на парковке у кладбища. Я с весны не была здесь. Как заменила цветы после Пасхи, так и не была. Почему после? Да потому, что воруют! А потом продают. Людской жадности нет предела. Воровать у мертвецов — это не грех, это уже патология.