Книга Ты не опоздал, страница 63 – Дарья Волкова

Я словно со стороны слышу, как звучит мой голос. Будто он и не мой вовсе. Тихий, жалобный беспомощный. Но я в самом деле не понимаю.

Женщина-врач напротив меня, про которую я никак не могу запомнить имя и отчество, а оно у нее заковыристое — вздыхает. Кажется, будто даже сочувственно.

Может, мне все это вообще кажется? Пожалуйста-пожалуйста…

— Такое иногда случается, — голос врача звучит мягко — как и положено в частных клиниках. Я после всех своих приключений с пищевыми расстройствами имею стойкую аллергию к государственной медицине. — К сожалению, от этого никто не застрахован.

Наверное, она права. Она все точно знает, эта опытная врач-гинеколог. Но только я все равно не понимаю. Не понимаю. Эти два слова — внематочная беременность — просто как будто физически не в состоянии уложиться в моей голове.

Вздыхаю.

— Я… Я поняла. Я… Мне надо подумать.

— Мы не будем думать, — и тут голос врача меняется, из него исчезает мягкость.

— А что… Что мы будем делать?

— УЗИ и контроль ХГЧ в динамике.

— Что… Что это значит?

— Это значит, что беременность еще может перейти в маточную.

— А если нет?

— Значит, надо будет делать операцию.

Со всей силы сжимаю зубы. Тошнота как всегда некстати. Но и всхлип тоже надо задавить. Не здесь же хлюпать, не в кабинете.

— Это…

— Это лапороскопическая операция. И мы постараемся сохранить вам трубу. Вы же молодая женщина и… Может, воды?

Мне совсем тошно от ее участливого тона.

— Не надо, спасибо, — проглатываю ком в горле. — Так когда мне прийти... на контроль… и что там положено?

— Вам придет напоминание в телефон. И, Арина Игоревна, самое главное: при первых же признаках ухудшения состояния — боль, тошнота, температура — сразу вызывайте скорую помощь. Внематочная беременность — это очень серьезно.

Ладно. Хорошо. Мне надо собраться. Мне надо… Господи, что же мне надо…

Заставляю себя встать. Получается резко.

И такой же приступ резкой боли заставляет меня согнуться. Стою, скрючившись, дышу через раз, в голове пульсация, живот будто разрезан справа налево огромным лезвием.

Где-то надо мной голос. Резкий, громкий. Не мне.

— Вызывайте неотложку!

* * *

— Ну, Арина! Ну, перестань. Зизи! И ты тоже… Мама… Мама, ну ты-то куда?!

Я даже улыбаюсь сквозь слезы — настолько беспомощный у Сашки голос. А что такого? Ну, подумаешь, женщины плачут. Ну, подумаешь, их три.

Если бы… Если бы все пошло иначе, то… Наверное, не было вариантов, чтобы мои близкие об этом не узнали. Но все случилось так, как случилось. Когда всех поставили на уши, совершено без моего ведома. Пока я сама лежала на операционном столе.

И теперь вот они приехали все: и родители, и Сашка с Зизи. Спасибо, что Натусика не взяли! Но она передала мне открытку.

Мама мужественно держится, неловко утирая слезы, и подсовывает мне свежеиспеченные булочки. Мне их, подозреваю, пока нельзя, мне там какую-то диету расписали. Но я потихоньку жамкаю мягкие булочки, а мама что-то бормочет про то, что я, конечно, пеку вкуснее и лучше, но она старалась. Зизи рядом, с другой стороны, сердито шмыгает носом.

А Сашка с папой просто замерли в сторонке и косятся на нас с беспокойством. Подозреваю, они не очень ловко себя чувствуют в холле гинекологической клиники.

Ни мама, ни Зизи не задают мне ненужных вопросов. Например, о том, от кого был этот ребенок. Наверное, думают, что от Руслана, но о нем тоже не спрашивают. Спрашивают — наконец-то — что мне можно из еды. И что говорит врач, и когда выпишут. И торопятся уйти, потому что мне надо лежать, а в холе прохладно и вообще — мы завтра приедем. Ну, не все сразу, но кто-то — точно.