Книга Сын, о котором ты не знал, страница 100 – Ева Шах

На его губах появилась очень тихая, почти неверящая улыбка.

— Но?

— Но я выбираю нас. Осознанно. С открытыми глазами. Со всем прошлым за плечами. И если ты всё ещё хочешь этого — давай уже перестанем жить на черновике.

Слёзы в глазах у него я увидела впервые.

Не блеск.

Не влажность.

Настоящие, мужские, очень редкие слёзы, которые он, кажется, даже не пытался спрятать.

— Я хочу этого больше всего в жизни, — сказал он хрипло.

Я улыбнулась сквозь собственные слёзы.

— Тогда иди сюда, Воскресенский.

Он притянул меня к себе так осторожно, будто я была не женщиной из плоти и крови, а чем-то священным. Поцеловал в лоб. Потом в висок. Потом в губы — медленно, глубоко, не жадно, а так, что мне стало тихо внутри.

Совсем тихо.

И я вдруг поняла: вот оно.

Не сказка.

Не идеал.

Но дом.

Тот самый, который теперь мы уже не строим на слепой страсти и гордости.

А на правде.

Спустя два года

— Мирон! Не лезь в лужу! Мирон, я сказала…

Поздно.

Наш сын со счастливым визгом уже прыгает прямо в самую глубокую, самую грязную, самую весеннюю лужу на всей площадке. Брызги летят в стороны, новые ботинки превращаются в произведение абстрактного искусства, а Артём, который ещё минуту назад серьёзно разговаривал по телефону, только закрывает глаза и медленно опускает голову.

— Я сейчас умру, — говорит он в трубку. — Нет, не из-за сделки. Из-за наследника.

Я смеюсь так, что начинает тянуть живот.

Да, живот.

Потому что я снова беременна.

На этот раз без тайны.

Без страха.

Без развода в анамнезе будущего ребёнка.

Я стою под цветущим клёном, держу ладонь на уже заметной округлости и смотрю, как мой муж идёт к сыну по мокрому асфальту. Высокий. Красивый. Чуть более седой на висках. Всё такой же опасный для нервной системы и всё такой же бесконечно мой.

Мирон поднимает к нему перепачканное, сияющее лицо:

— Папа! Я море сделал!

— Вижу, — сухо отвечает Артём, но в глазах у него уже смех. — А теперь это море будешь ликвидировать дома вместе с мамой.

— Почему с мамой?

— Потому что мама тебя слишком любит и не умеет вовремя останавливать.

— А ты умеешь? — спрашиваю я, подходя ближе.

Он смотрит на меня и в этот момент становится тем самым мужчиной, которого я когда-то полюбила, потеряла, боялась и снова выбрала.

— Теперь стараюсь, — говорит он тихо.

Мирон уже рвётся показывать нам палку, которую нашёл под лавкой. Артём подхватывает его на руки, несмотря на грязь, а сын обнимает его за шею с такой уверенностью, как умеют только дети, знающие, что этот мир их не выронит.

Я смотрю на них — и у меня снова сжимается сердце.

Но теперь не от страха.

От благодарности.

За второй шанс.

За правду, которая нас не добила, а научила.

За сына, который однажды пришёл в мою жизнь как тайна, а стал самым громким светом.

Артём подходит ближе, свободной рукой притягивает меня за талию и целует в висок.

— О чём думаешь? — спрашивает.

Я улыбаюсь.

— О том, что в этой луже когда-то могло не быть никого из нас.

Он смотрит очень внимательно.

Слишком хорошо понимает, что я имею в виду.

Потом тихо говорит:

— Но мы здесь.

Да.

Мы здесь.

И этого, кажется, наконец достаточно.