Книга Сын, о котором ты не знал, страница 96 – Ева Шах

Я замечала, как он буквально физически сдерживает свои старые привычки.

Например, когда я забывала поесть и он хотел сказать что-то в духе прежнего “сядь и ешь немедленно”, но вместо этого произносил:

— Ты сейчас в состоянии поесть? Если да, я разогрею.

Или когда я собиралась ехать с сыном к врачу одна, а он уже весь состоял из напряжения и желания всё организовать сам, но всё же спрашивал:

— Тебе нужна помощь? Или ты хочешь поехать одна?

Это были мелочи.

Но именно на них строится доверие после пожара.

В свою очередь, я тоже училась не уходить в молчание.

Это оказалось почти сложнее.

Однажды он опоздал почти на час и не предупредил. Раньше я бы сжала зубы, сказала сухое “ничего” и два дня потом холодела внутри, пока обида не превратилась бы в стену. Теперь же, когда он вошёл и сразу начал извиняться, я посмотрела ему в лицо и сказала:

— Я испугалась.

Он замер.

— Чего?

— Что ты опять станешь человеком, рядом с которым я всё время жду, а ты просто живёшь своей скоростью.

Эти слова ударили и по нему, и по мне.

Но после них стало легче.

Потому что он не защищался.

Только подошёл ближе и тихо сказал:

— Я задержался на аварии у офиса и, пока разбирался, реально не увидел время. Это не оправдание. Это причина. И я понимаю, почему тебя это триггерит. В следующий раз предупрежу даже с крыши мира.

Я тогда почти расплакалась.

От того, как просто всё могло бы быть, научись мы этому раньше.

Но “раньше” — бесполезное слово. Им не починишь настоящее.

Первый раз он остался ночевать почти случайно.

Мирон весь день температурил после второй прививки, орал так, будто мстил нам за все медицинские унижения сразу, и к вечеру я сама уже еле держалась. Мама тоже устала. Саша привезла суп, посмотрела на меня, на сына, на Артёма, который ходил по комнате с ребёнком на руках, и только тихо присвистнула:

— Ну, я поехала. Вы тут явно уже семья без официального объявления.

Я вспыхнула, Артём ничего не сказал, только посмотрел на меня так, будто это слово — “семья” — мы оба слышим сейчас болезненнее, чем надо.

К полуночи Мирон наконец уснул.

Я — почти вместе с ним.

Помню только, как села в кресло у кроватки, чтобы “на минутку закрыть глаза”, и открыла их уже от того, что кто-то очень осторожно поднимает меня на руки.

Я вздрогнула.

— Тихо, — прошептал Артём у самого виска. — Это я.

— Что ты делаешь?

— Несу тебя в кровать. Ты отрубилась сидя.

— Поставь…

— Не спорь.

Господи.

Как же всё во мне мгновенно вспомнило, каково это — быть у него на руках.

Эта сила.

Этот запах.

Эта опасная, родная уверенность.

Он уложил меня на кровать, укрыл одеялом, сам поправил подушку под шеей. Всё так просто. Так бережно. Так по-домашнему, что у меня защипало глаза.

— А ты? — спросила я сонно.

— Посижу с Мироном.

Я смотрела на него сквозь полудрёму.

— Не уходи.

Сказала — и только потом до меня дошло, что именно сказала.

Он замер.

Очень тихо.

Слишком тихо.

— Ты сейчас про сына? — спросил осторожно.

Я покачала головой.

И это, наверное, был самый честный ответ за последние месяцы.

Он не лёг сразу рядом. Ещё долго сидел у кроватки, проверял температуру, поправлял одеяльце, смотрел на сына. И только потом, уже глубокой ночью, когда в доме всё стихло, осторожно лёг поверх покрывала рядом со мной.