Книга Сын, о котором ты не знал, страница 85 – Ева Шах

Слова били как плеть.

Потому что да.

Он говорил то, что я сама в себе ненавидела.

— Не кричи.

— Я не кричу!

— Уже кричишь!

Мирон в комнате заплакал.

Остро.

Испуганно.

Мы оба замолчали.

Я рванула к сыну первой, но Артём оказался быстрее. Взял его на руки, прижал к себе, тихо качнул.

Мирон плакал ещё сильнее.

Потому что чувствовал.

Конечно, чувствовал.

Я стояла напротив и у меня в глазах всё плыло.

— Отдай, — сказала я.

— Нет.

— Артём!

— Не в этом состоянии.

— В каком “этом”? Я мать!

— А я отец! — рявкнул он так, что у меня внутри всё оборвалось.

И тут Мирон зашёлся плачем уже по-настоящему.

Я шагнула вперёд и почти вырвала сына из его рук.

Артём отступил сразу.

Увидел мой взгляд.

Испуг в нём.

И, кажется, сам себя в этот момент тоже увидел со стороны.

Он побледнел.

— Чёрт…

Я прижимала к себе сына, качала, шептала что-то бессмысленно-ласковое, а сама чувствовала только одно: вот оно. Вот тот самый порог, которого я боялась.

Не удар.

Не насилие.

Но та самая сила, которая в момент боли рвёт всё вокруг.

— Уходи, — сказала я ледяным голосом.

— Ева…

— Уходи!

Он стоял ещё секунду.

Потом медленно, как раненый, отступил к двери.

На пороге обернулся.

Лицо у него было таким, будто кто-то выжег в нём всё живое.

— Вот поэтому ты мне не веришь, да?

Я не ответила.

Потому что сын плакал у меня на груди.

И это был единственный ответ.

После того дня он пропал на неделю.

Не писал.

Не звонил.

Не приезжал.

И впервые за всё время его отсутствия я не чувствовала ни обиды, ни пустоты, ни ревности. Только глухой ужас от того, что произошло.

Нет, он не ударил.

Не отобрал.

Не сделал ничего непоправимого.

Но я увидела вживую именно то, чего боялась все эти месяцы.

Тот его край, на котором боль превращается в силу.

И эта картина встала между нами, как железная дверь.

Я не знала, как теперь жить дальше.

Часть меня кричала: всё, конец, больше никаких шансов, никаких поцелуев, никакой опасной надежды.

Другая шептала: он остановился. Отступил. Увидел. Испугался. Это тоже что-то значит.

Но, наверное, главное, что осталось после той сцены, — я наконец честно признала: я не могу одна решить, что для нас всех будет правильно.

Потому что мой страх тоже ломает.

Его сила тоже ломает.

А между нами ребёнок, который не должен жить на поле боя.

На восьмой день пришло письмо.

Не сообщение.

Не официальный документ.

Настоящее бумажное письмо. Курьер принёс конверт без обратного адреса. Почерк я узнала сразу.

Руки дрожали так, что я едва вскрыла.

Внутри был один лист.

Ева.

Я не буду оправдываться за тот день. Ты увидела то, чего боялась, и имела на это право.

Я увидел тоже — что могу потерять вас обоих не потому, что меня лишили, а потому, что сам стану опасен.

Я не уехал не ради подвига и не ради того, чтобы ты была мне что-то должна. Я остался, потому что вы — моя жизнь, нравится тебе это или нет.

Но если моё присутствие делает тебе так страшно, я отступлю. Не из любви к поражению. Из любви к сыну.

Я подам новое соглашение через адвокатов: только официальные встречи, только нейтральная территория, пока ты сама не решишь иначе.

И ещё одно. Я не перестал любить тебя. Но, кажется, наконец понял: любви недостаточно, если рядом с ней нет безопасности.

Возможно, это ты пыталась сказать мне с самого начала.