Книга Война среди осени. Расплата за весну, страница 213 – Дэниел Абрахам

На переговорах с гальтами ее отец назвал себя императором. Он им стал – императором павшего мира.

Наверное, Парит сказал правду: она всю себя отдавала работе, потому что хотела быть кем-то еще. Не просто дочерью своего отца, бесплодной женой какого-нибудь правителя, на которую смотрят как на обесценившийся товар.

Врачевать людские недуги куда почетнее. Одеяние и сумка служили Эе защитой, вызывали уважение. Никто не станет нападать на целительницу – а вдруг однажды потребуется ее помощь? Когда ей случалось проходить по улочкам близ набережной, бандиты и нищие могли заглянуть в лицо, крикнуть вслед непристойность или даже припугнуть, но всегда оставляли в покое. Потому-то Эя и не брала с собой дворцовую стражу. Зачем прикрываться высоким положением, если ремесло охраняет лучше?

Эя остановилась у статуи Сиана Сё. Последний император печально смотрел на море, а может, в глубину веков, когда его имя еще вызывало трепет. Она плотнее запахнула халат и присела у бронзовых ног, ожидая, когда мимо проедет огнедержец на паровой телеге. Днем Эя отправилась бы к дворцам, что стояли на холме к северу, пешком, но теперь спешить не стоило. В городе были места и похуже набережной.

На западе светился огнями веселый квартал. На востоке стояли бани и огромные каменные склады. Сейчас они редко наполнялись больше чем наполовину. В рабочем квартале было темнее, но все-таки на улицах кипела жизнь. Какой-то мужчина рассмеялся, женщина затянула хмельную песню. В порту бесшумно покачивались корабли с мачтами, похожими на безлистые зимние деревья, а за ними серел над океаном низкий туман.

В этом была своя красота. Сарайкет напоминал Эе множество других городов, где она училась. Она помогала ворам и шлюхам ничуть не реже, чем утхайемцам в благоухающих покоях – первым зашивала раны, вторых избавляла от простуд и недомоганий. Эя сразу решила, что не станет лечить одну лишь знать. Отец одобрил это, даже гордился ей. Потому-то Эя и любила его, пусть на многое они смотрели по-разному.

За поворотом загрохотали по мостовой колеса, обитые железом, послышались пыхтение котла и гул огня в печи. Эя встала, отряхивая халат, и тут на широкую улицу Нантань выехала паровая телега. Она подкатилась к статуе. В отсветах пламени на краю платформы виднелось семь или восемь фигур. На возвышении сидел огнедержец, управлявший повозкой с помощью рычагов и педалей, которых было столько, что по сравнению с ней самый сложный ткацкий станок показался бы простым. Когда телега, трясясь и подпрыгивая, проезжала мимо, Эя ухватила кожаный ремень, подтянулась и села на платформу рядом с другими горожанами.

— Две медные полоски, – сказал огнедержец, глядя на дорогу.

Эя порылась в рукаве и бросила деньги в лакированную коробочку у его ног. Мужчина не принял никакой позы, лишь кивнул – руки были заняты. Подул ветерок, в лицо пахнуло дымом и густым паром, телега качнулась, вздрогнула и снова повернула на север, следуя обычному пути. Вздохнув, Эя устроилась поудобнее. Прежде чем она окажется возле дворцов, луна пройдет по небу почти целую ладонь. А пока остается лишь смотреть на проплывающий мимо ночной город.

На улицах вдоль набережной громады складов соседствовали с низкими ремесленными лавками. Когда наступал сезон, ткацкие станки работали здесь даже за полночь, и всюду звучал перестук челноков. Дороги стекались к широким площадям, на которых валялся оставленный торговцами мусор: втоптанные в грязь куски сыра, гнилые кочаны капусты, клубни ямса и даже кроличья тушка, настолько испорченная, что поднимать ее никто не стал. Повозка слегка накренилась. Мужчина, сидевший с краю, спрыгнул на землю, и его бурый плащ растаял в темноте.