Книга Тень среди лета. Предательство среди зимы, страница 103 – Дэниел Абрахам

С тех пор как уехал Ота – почти две недели назад, – дни стали похожи один на другой. По утрам Маати вставал и отправлялся к Хешаю-кво. Иногда поэт даже перебрасывался с ним тремя-четырьмя фразами. В остальное время они просто сидели рядом на кровати под недобрым прищуром андата, запертого в пыточном ящике. Маати уговаривал поэта есть то, что приносили слуги с дворцовых кухонь: фруктовые сласти, липкие от сиропа, густые хлебные пудинги, простой сыр и яблоки. Каждое утро Хешай-кво снисходил до куска-другого пищи и запивал ее чаем, после чего, кряхтя, поворачивался к Маати спиной. Бессемянный неизменно молчал, но Маати даже затылком чувствовал его тяжелый взгляд.

После обеда Маати отправлялся гулять по садам или читал, а на закате повторял утренний обряд кормления; впрочем, ужин вдохновлял поэта не больше завтрака. Потом, оставив ему ночную свечу, Маати отправлялся к себе, зажигал еще одну свечу, поправлял сетку над кроватью и заставлял себя уснуть. Дни были похожи на один-единственный кошмарный сон с мелкими вариациями, которые только подчеркивали неизменность происходящего.

Маати закрыл ставни, взял чистое платье, умылся и побрился. Брить, правда, было особенно нечего, но ритуал того требовал. К тому же это успокаивало. Он бы все отдал, чтобы Ота-кво оказался рядом.

Маати спустился к столу, где его ждал завтрак: медовый хлеб с черным чаем. Он взял поднос и пошел по коридору в комнату Хешая-кво. Незапертая дверь распахнулась от легкого толчка.

Кровать была пуста. Тонкую, как туман, сетку откинули на сторону, белье сгребли в ком, а под ним угадывалась вмятина, продавленная поэтом за многие дни. Маати трясущимися руками поставил поднос и подошел к постели. На ней не было ни записки, ни какой-нибудь иной вещи – ничего, что подсказало бы, где сейчас учитель и что произошло. Перед глазами возникла тошнотворная сцена: тело, плавающее в пруду. Маати медленно обернулся, боясь увидеть пустой пыточный ящик. Встретившись взглядом с Бессемянным, он облегченно выдохнул, хоть и не помнил, как затаивал дыхание.

Андат рассмеялся.

— Не повезло, мальчик мой, – произнес он спокойно. – Великий поэт, насколько мне известно, все еще жив и достаточно здоров рассудком, чтобы не давать мне воли.

— Где он?

— Не знаю. Он передо мной не отчитывается. Странное дело, Маати-кя: мы с тобой теперь не разговариваем, как раньше.

— Куда он пошел? Что сказал?

Бессемянный вздохнул:

— Ничего не говорил. Просто лежал, как обычно, жалкий и безвольный, точно половая тряпка, а перед последней риской свечи вдруг поднялся, словно вспомнил о встрече, напялил халат и вышел.

Маати заметался по комнате, пытаясь выровнять дыхание и привести мысли в порядок. Должно же быть что-то – любая подсказка о том, где сейчас Хешай, чем он занят.

— Зови стражу, – произнес со смехом андат. – Кричи: великий поэт сорвался с цепи!

— Тихо! – рявкнул Маати. – Мне надо подумать.

— А то что? Накажешь? Меня уже заперли так, что не шевельнешься. Будь я человеком, обделался бы с ног до головы и выпихивал бы дерьмо из клетки. Или ты еще что-то мне уготовил?

— Ничего. Просто… не говори.

— Почему, дражайший мой? Чем я тебя обидел?

— Ты убил ребенка! – выкрикнул Маати, опешив от собственной ярости.

Андат печально улыбнулся в глубине клетки. Бледные пальцы просунулись между прутьями, бледное тело на дюйм придвинулось.