Книга Тень среди лета. Предательство среди зимы, страница 160 – Дэниел Абрахам

— Приведи ко мне Ториша-тя, – сказала она. – Я хочу еще раз обсудить нашу безопасность. Кстати, друг Лиат, Итани, не объявлялся?

— Пока нет, – ответил стражник у главных ворот. – А второй был. Уже ушел.

— Если кто-нибудь из них придет, отсылайте ко мне.

Она прошла в заднюю половину, Митат – за ней.

— Скорее всего, эта задержка – формальность, но, если Марчат хочет ею воспользоваться, я должна быть готова.

Они пришли в общий зал, заполненный нарядными женщинами и мальчиками, которые следили за игрой и наливали гостям вино, а еще запахом свежего хлеба и жареной баранины, а еще людским гомоном. Митат встала у двери, скрестив руки. Амат приняла позу недоумения.

— Кому-то придется сообщить Мадж, – пояснила помощница.

Амат закрыла глаза. Конечно! Сообщить Мадж. Как будто мало других забот. Ну и ладно. Если перепалки не избежать, пусть она будет на ниппуанском. Амат дважды глубоко вздохнула и посмотрела на Митат. У той на лице появилась виноватая улыбка.

— А ведь я могла бы стать танцовщицей, – сказала Амат. – В детстве подавала большие надежды. Живи я сейчас танцами, не пришлось бы барахтаться в этом дерьме.

— Если хотите, я ей скажу, – предложила Митат.

Амат только улыбнулась и пошла к двери комнатушки Мадж, крепясь перед неизбежной грозой.

Ота Мати, шестой сын хая Мати, сидел на краю пристани и смотрел на море. В сумерках лишь половинка луны освещала его, приплясывая на верхушках волн. Набережная заканчивала дневные труды, начиналась ночь – пора развлечений. Ота не обращал внимания на суету, ел кусочки острой курятины с имбирем из бумажного кулька и не думал ни о чем.

Две медные полоски. Годы работы, годы попыток прижиться в этом городе, и вот с чем он остался: с двумя кусками меди. Хватит на пиалу вина, если не привередничать. Все остальное пропало: растрачено, выброшено, пущено по ветру.

Зато ему это не в новинку.

Внизу, под сваями, начинался прилив. До зари вода отступит.

Время пришло.

Ота прошел вдоль берега, бросил бумагу, пропитавшуюся куриным жиром и пряностями, в печь огнедержца; вспышка осветила на миг лица прохожих, гревшихся у огня. Склады стояли запертые и темные, широкая Нантань обезлюдела. У дверей чайной жалостливо пела нищенка над коробкой для денег, в которой лежало втрое больше того, что осталось у Оты. Он бросил ей полоску меди – на удачу.

В Веселом квартале начиналась самая обычная ночь. Все как всегда: флейты и барабаны, ароматы благовоний и каких-то иных дымов, меланхоличные взгляды продажных женщин с низких балконов и из оконных проемов. Только Ота как будто пришел сюда впервые, из другого края. «Еще не поздно повернуть назад», – говорил себе он. Даже сейчас можно отказаться и уйти, как он ушел из школы давным-давно. Уйти и назвать это силой воли или нравственной чистотой. Или безмятежностью камня. Всегда найдутся слова для оправдания, но сути они не изменят.

Проулок был там, где показал Бессемянный, – почти незаметный в тенях окружавших домов. Ота ненадолго задержался у поворота. Где-то в глубине горел фонарь, ничего, кроме себя, не освещая. Мимо проковылял борец с разбитой в кровь головой. Два ткача на другой стороне улицы засмеялись, показывая на него пальцами. Ота шагнул в темноту.

Под ногами хлюпали нечистоты, словно он шел по илистому мелководью. Фонарь с каждым шагом делался ярче, хотя дойти до него не пришлось: дверь, описанная андатом, обнаружилась раньше. Ота надавил на нее рукой. Доски были крепкими, замок – чугунным. Сквозь ставни пробивался свет. «Значит, внутри горит огонь, – подумал Ота. – Значит, поэт там, в своем тайном убежище, – скрывается от дворцовых красот и дома, доставшегося в придачу к ноше». Он осторожно подергал дверь, но та была заперта. Он поскребся, постучал, но никто не открыл. Можно взломать замок ножом, поднять щеколду – пьяный этого даже не заметит. Но на улицах еще слишком людно, а андат посоветовал прийти за полночь. А свеча еще не сгорела и на четверть.