Книга Цена весны, страница 18 – Дэниел Абрахам

Лиат Чокави, владелица и распорядительница дома Каян, приняла его. Они дважды были любовниками — однажды еще почти детьми, а потом еще раз, сразу перед войной. Она рассказала ему о судьбе Найита — его зарезали во время последней атаки на Мати, когда он защищал сына императора, Даната. Она говорила бледным голосом женщины, которой больно до сих пор. Если бы Маати надеялся, что его бывшая возлюбленная возьмет его в мужья, они бы не пережили разговора. Он оставил ее дом с мукой в сердце и с тех пор ни разу с ней не разговаривал.

Два года спустя он взял первую ученицу, женщину по имени Халит. С того времени его жизнь приобрела цель. Он изменился, стал учителем, агентом надежды, дай-кво новой эры.

И это оказалось не так привлекательно, как звучало.

Все это утро он пролежал в маленькой комнатке, которая сейчас была его домом, щурясь от грязного света, пробивавшегося через промасленную бумагу на окнах, и думая об андатах. О мыслях, обретших плоть, об идеях, получивших человеческий облик и волю. Маленьких богах, которых держит в узде только существование поэтов, пленяющих их и знающих лучше всех. Исторгающий Зерно Грядущего Поколения, иначе называемый Бессемянным. Нисходящая Влага, называемая Росой или Стражницей Моря. Размягченный Камень, не имевший другого имени. И его собственная Разрушающая Зерно Грядущего Поколения, или Неплодная, которую Маати пленил неправильно и которая переделала мир.

Уроки, которые он получил, будучи мальчиком, разговоры, которые он вел как человек и поэт, все они вернулись к нему, хотя и смутно. Отрывки и отдельные мысли, догадки, но не все шаги, которые привели его сюда. В комнате запищал комар, Маати отмахнулся.

Обучать девушек было непросто, все равно, что рассказывать о своей жизни и находить в ней дыры. Он знал структуры грамматик и метафор, истории о жизни давно умерших поэтов и о пленениях, которые они сумели совершить, знал об оккультных связях между абстракциями, вроде форм и чисел, и материальным миром, хотя и не помнил, как выучил их. Любая прочитанная им лекция была наполовину изобретением. Чтобы ответить на любой вопрос, он должен был сам решить проблему в уме. С одной стороны, это было странно, все равно, что использовать огромный дворец для обучения того, как строить фундаменты. С другой, это сделало его более лучшим поэтом и более лучшим учителем, чем он стал бы при иных обстоятельствах.

Он сел, раскладушка застонала под его весом. Маленькая тихая комната, мокрые каменные стены и запах грибов. Думая об окружающих его предметах и о высших достижениях древней грамматики, Маати встал и поднялся по короткой лестнице. Склад стоял пустым, через высокие узкие окна лились звуки легкого дождя и приглушенный дневной свет. Эхо его шагов металось по импровизированному лекционному залу.

Скамьи из старого треснувшего дерева стояли около достаточно гладкой стены, на которой можно было писать мелом. На камне еще белели последние записи, сделанные прошлым вечером. Маати прищурился на них.

Возраст — вор. Он забрал его ровное дыхание, заставил сердце биться в неурочное время и украл сон. Но худшим из всех этих мелких оскорблений было зрение. Он никогда не думал о том, что нормальное зрение — благословление, пока глаза не начали подводить. От усилий слегка заболела голова, но он нашел диаграмму, о которой помнил, обвел ее кончиками пальцев, обдумал и только потом взял тряпку из ведра с водой, стоявшего за маленькой кафедрой, и стер записи. Сегодня вечером он начнет с четырех категорий бытия и их взаимосвязей. Тонкое место, но без него девушки никогда не создадут достойное пленение.