Книга Последний на курсе, страница 104 – Алекс Эвейкин

Я умел читать трещины в светочах.

Свою в тот вечер только потрогал и принял за мозоль.

На четвёртый день я обнаружил, что мне нравится быть провидцем — мелким: никакое будущее мира мне сегодня не открывалось. Я просто знал, в какую секунду на Медном мосту тётка в синем платке прижмёт корзину локтем, чтоб перехватить кошелёк, и бурый горшочек выскользнет из-под полотна.

Я ждал её у второго пролёта и делал вид, что смотрю на воду.

Речка под мостом шла серая, узкая, деловитая. Вода тёрлась о сваи и несла щепки, рыбью чешую, тонкую пленку жира от лавок выше по течению, а камень под подошвами был ещё влажный после ночного тумана. Я слышал, как по мосту катят тележку с молоком, как ругается старик у перил, как где-то за спиной мальчишка пробует свистнуть и срывается на шипение.

Потом услышал её — шагами раньше, чем лицом: правая нога тяжелее, левая чуть спешит, каблук на третьем ударе не стучит — цепляет камень боком. В прошлой жизни я видел эту тётку мельком и, кажется, даже видел осколки её горшочка у ног. Тогда я прошёл мимо, потому что у меня были Ворон, Заводь, Кривой колодец и конец света. Горшочек не помещался в голову.

Теперь помещался.

Она показалась из-за угла ровно тогда, когда должна была: крупная, румяная, с мокрым узлом платка под подбородком. У третьего пролёта корзина качнулась. Полотно съехало. Горшочек покатился вниз, блеснув обожжённым боком.

Я шагнул и поймал его двумя пальцами у самого камня. Пальцы отдало сухим звоном.

Тётка замерла с открытым ртом. Из корзины у неё пахнуло укропом и мокрой глиной; под полотном что-то ещё звякнуло, и она прижала корзину к боку уже обеими руками.

— Господи, как ты успел?

— Бабушка снится, — сказал я. — Велит ловить посуду.

Она перекрестилась, взяла горшочек так, будто он успел побывать у мёртвых, и ушла, оглядываясь через каждые десять шагов. У поворота оглянулась в последний раз и зачем-то поклонилась мосту. Я стоял у перил и улыбался в воду, пока бурый след от моих пальцев не высох на боку горшочка у неё в руках.

Это была дурная радость. Маленькая, почти неприличная. Одна незнакомая тётка донесёт сегодня свой горшочек до рынка целым. В дозорной книге для таких дел места не было. Ни один пояс города от этого не станет крепче. Ворон под Кривым колодцем не споткнётся.

Но у тётки не будет на пальце пореза от осколка. У неё не пропадёт утро. И я, который видел, как легко мир превращает людей в счётные единицы, вдруг получил обратно одну целую, бессмысленную, человеческую мелочь.

Я носил её в себе до полудня, как тёплый камень в кармане.

На Сенном дворе следующая мелочь оказалась мокрой и шумной.

Водоносный мальчишка бежал через сруб колодца с пустым коромыслом на плече. Я знал его падение не так ясно, как горшочек: в прошлой жизни видел только кровавый след у виска и слышал, как две торговки спорили, кто виноват — собаки или скользкие доски. Сегодня собаки уже сцепились у навоза, рыжая с чёрной, и мальчишка, конечно, повернул голову на драку.

Я успел подойти ближе, прежде чем он поставил ногу на зелёную доску.

— Эй, капитан, — окликнул я.

Он обернулся. Нога всё равно поехала.

Я схватил его за шиворот. Коромысло стукнуло меня по плечу, пустое ведро звякнуло о колено, мальчишка выругался таким словом, за которое Мира получила бы от меня целую лекцию, и повис у меня на руке.