Книга Последний на курсе, страница 1 – Алекс Эвейкин

Мира просила оберег, который не сломается никогда. Я был ремесленником — и знал, что «никогда» — это просто очень много раз подряд.

Поэтому я не обещал ей «никогда». Я обещал «дольше, чем понадобится», и это была честная сделка: Мира верила словам, я — материалам. Прошлый оберег я тоже делал сам. Он продержался сто двадцать три дня и треснул по шву посреди зимы, когда серебро не прощает спешки. К вечеру Мира носила две половинки в кулаке и говорила, что так даже интереснее, потому что теперь оберегов два.

В том шве была ровно одна лишняя капля. Я помнил её лучше, чем помнил половину лиц в Веретене: как рука дрогнула, как серебро на миг блеснуло слишком жирно, как я решил, что и так сойдёт, потому что за окном уже темнело, а Мира ждала у стола и делала вид, что не ждёт. С тех пор я злился на себя. Мира давно простила — дети вообще прощают быстрее, чем мастера. Мастера таскают свои огрехи в кармане, как сточенный инструмент: вроде бы пора выбросить, а рука сама проверяет, на месте ли.

Сто двадцать три дня. Я всё считаю — ступени, удары сердца, капли в резерве, дни до того, как закончатся деньги, и дни после того, как они закончились. Родись я с резервом побольше, может, занялся бы чем-нибудь повеселее. Но родился я с тем, с чем родился.

В то утро новый оберег лежал у меня в кармане куртки, ещё недоплетённый, и тянул из меня по капле. Тихо, без наглости: серебро просто напоминало, что работа не закончена. Я проснулся с сухим языком и тем особым пустым звоном под рёбрами, какой бывает после ночной правки руны, когда вроде бы ничего и не делал, но резерв уже на донышке.

— Ты опять не спал, — сказала Мира.

Она сидела за нашим единственным столом, по-турецки, в ночной рубашке и моих старых шерстяных носках, которые были ей до колена. Под короткую ножку стола был подложен мой конспект по защитным плетениям; без него миска с крупой уезжала к краю. Мира держала ложку, не ела и смотрела на меня тем взглядом старшей, который у младших получается обиднее всего.

Ей было одиннадцать. Я был выше её на две головы, старше на семь лет и официально, по бумагам Веретена, обладал начатками магического образования. Это не давало мне в нашем доме никакой власти, и мы оба это знали.

— Спал, — соврал я и поставил на огонь воду.

— У тебя лицо, как у недоваренной крупы.

— У крупы не бывает лица.

— У твоей бывает. — Она подтянула колени к подбородку. — Ты доделывал мой оберег. Ночью. При свече, чтобы я не видела. Я видела.

Спорить было бессмысленно. Мира не видела потоков, не читала ману и путала медную стружку с корицей, если обе лежали в банках без подписей. Зато меня она читала без ошибки: по тому, как я держал ложку, как долго завязывал ремешок на сумке, как отворачивался к окну раньше, чем сказать правду.

— Доделывал, — признался я. — Самую малость осталось. К вечеру будет.

— А почему ночью?

— Потому что днём у меня занятия, а вечером ты висишь на мне и мешаешь работать.

— Я не вишу, — оскорбилась она. — Я наблюдаю. Это разные вещи. — Она помолчала, обдумывая, не отступить ли с позиции, решила не отступать и добавила: — И ещё я помогаю. Я придерживаю.

Это была чистая правда, и в этом была вся беда. Когда Мира «придерживала» — садилась рядом, упирала подбородок в кулаки и сверлила взглядом мои руки, — я работал хуже. Начинал вести линию чуть красивее, чем нужно. Дольше держал завиток. Хотел, чтобы она ахнула. А серебру всё равно, ахнет девочка или нет; серебро помнит лишнюю каплю.