Книга Последний на курсе, страница 10 – Алекс Эвейкин

— Так вы ж говорили — три.

— Я говорил три за новый залом. А тут старый, его мальчик мой поправил, ему недорого. — Он и бровью не повёл в мою сторону.

Обрадоваться Марта не спешила — сперва насторожилась: даровое у нижних не в чести, за дешёвым всегда ходит подвох.

— Это что ж он там поправил, что недорого? — Она поднесла светоч к уху, точно камень мог пожаловаться. — Вы мне, мастер, скидкой глаза-то не отводите. Целый он?

— Целее тебя, — сказал Тойн.

Она посомневалась ещё немного, для порядка, и только тогда отсчитала из узелка один медяк вместо трёх. А оглянувшись, увидела тощего третьекурсника в углу, чужой инструмент перед ним, меловую пыль на рукаве и корзину готовых светочей у колена. Подумала, кажется, не очень долго. Потом кивнула мне делово, как кивают тому, кто сделал работу. Я не нашёлся, что сделать, и кивнул в ответ. Уши сразу стали горячими.

Она ушла, прижимая светоч к груди под платок, к самому сердцу, точно так, как Мира прижимала оберег. На верстаке остался один медяк. Тойн смахнул его в жестяную коробку, где уже звякали такие же, и не сказал ничего торжественного. За это я был ему благодарен.

— Не задирай нос, — сказал Тойн, не глядя. — Один медяк — это один медяк, а не корона. Возомнишь — начнёшь спешить. Спешка кладёт лишнюю каплю. Лишняя капля — это шов. А шов… — он наконец посмотрел на меня поверх линз, — про шов ты и сам знаешь. Сто двадцать три дня, кажется?

Я вздрогнул: ему я про тот зимний шов не рассказывал. Потом вспомнил — Мира. Прошлой осенью она приходила сюда за мной и, пока я собирался, успела выложить старику половину нашей жизни. У неё это называлось «поговорили».

— Сто двадцать три, — подтвердил я.

— Вот и не спеши. — Он опять полез в корзину с битыми. — А теперь, раз ты возгордился на один медяк, посмотрим, как ты справишься с настоящим.

Перед тем как поставить новый камень, он сунул мне кусок вчерашнего хлеба.

— Жуй.

— Я не голоден.

— Врёшь плохо. Жуй. С пустым брюхом тонкую работу делают только дураки и герои. Первые портят камни, вторые потом тоже портят камни, только громче.

Хлеб был сухой, пах полкой и железной пылью. Я откусил, стал жевать, чтобы он отстал. Тойн дождался, пока я проглочу первый кусок, и только тогда поставил передо мной большой гранёный светоч из тех, что вешают над площадями. Помутневший, но не мёртвый. В нём силы было как в маленьком озере: не вычерпать.

— А с этим что?

Я прочёл его и сразу понял, что Тойн со мной играет — мягко, по-своему, как играл всегда. Беда у большого светоча была та же, что у городского заморыша: залом, стравливание, помутнение от старости. Только в малом камне это было как перегнуть нитку. В большом — как сдвинуть промёрзшую дверь плечом. Я видел, что надо сделать. До последнего движения.

Я просто не мог этого сделать.

Чтобы переложить поток в таком озере, мало увидеть связку и иметь ровную руку. Её надо держать всё время, пока перекладываешь, а перекладывать в большом камне долго. Я всё равно начал.

Сперва пошло хорошо. Я нашёл залом, подвёл нить, придержал стравливание. На первый десяток ударов сердца большой светоч даже послушался: мутная сердцевина прояснилась на палец, и сквозь камень проступил настоящий площадной свет, густой, тёплый, чужой. Потом он потянул обратно — без рывка, упрямо, как ведро, которое вроде бы поднял, а оно делается всё тяжелее с каждым шагом.