Книга Последний на курсе, страница 8 – Алекс Эвейкин

Тойн был стар той особой старостью мастеровых, которая вся уходит в руки. Лицо в глубоких трещинах; спина колесом; голос — ржавая дверная петля, которую забыли смазать лет двадцать назад. А пальцы — сухие, кривые, с тёмными пятнами от реактивов — двигались быстрее моих. Я однажды видел, как он вдевает нить в игольное ушко почти без света, на ощупь, не прерывая брани в мой адрес за неубранный инструмент. С того дня я верил всему, что говорили его руки, и примерно половине того, что говорил рот. Вторую половину он, кажется, говорил нарочно, чтобы я не разучился спорить.

Он кинул мне фартук. Я поймал его неловко, одной рукой, потому что второй придерживал карман с оберегом. Фартук ударил по запястью тяжёлой пряжкой.

— Надень. Раз уж ты сегодня всё равно ни на что не годен, будешь годен мне.

— Вы умеете утешать.

— Нет, — сказал Тойн. — Поэтому и не трачу время.

На краю верстака стояла корзина, а в корзине — светочи. Десятка полтора, и все мёртвые: один треснул, другой помутнел до молочной слепоты, третий просто перестал держать свет. Городские, сразу видно: гранёные кое-как, дешёвые, из тех, что вешают над дверями лавок и в бедных комнатах вместо свечей, потому что светоч, даром что тусклый, не спалит дом и не сожрёт масла.

— Кальдер мёрзнет в темноте, — сказал Тойн, проследив мой взгляд, — потому что восемь сильнейших магов твоего курса умеют только жечь новое и не умеют чинить старое. А новый светоч стоит как коза. Не у каждого в нижнем городе есть лишняя коза, чтоб менять её на свет. — Он выудил из корзины верхний камень и катнул мне по столу. — Держи. Что с ним?

Я поймал камень, сел, закрыл глаза. Мне так удобнее — обычное зрение мешает читать потоки, лезет со своими красивыми картинками, а в камне нет картинок, в камне есть течение. Светоч в ладони был тихий, почти угасший, но не мёртвый: где-то в глубине ещё теплилась струйка силы, тонкая, как нитка слюды в породе. Я повёл по ней вниманием вниз, к донцу, и почти сразу нашёл залом — место, где поток заворачивал не туда и годами стравливал силу в стенку, в пустоту. Не трещина. Просто неверно сложенная связка. Лет десять назад какой-то мастер — может, и не мастер, может, сам хозяин в спешке — зарядил этот камень криво, и с тех пор камень всю свою долгую жизнь честно светил мимо самого себя.

— Залом, — сказал я, не открывая глаз. — Внизу, у донца. Он не сломан. Он просто всю жизнь течёт мимо самого себя.

Тойн издал звук, который у него означал одобрение: короткое носовое «хм». За это «хм» я в свои худшие дни был готов платить золотом, которого у меня не было.

— Почини.

Вот тут начиналось то, ради чего я поднимался на третий виток.

Чтобы исправить залом, силы нужно немного — меньше, чем ушло утром на жалкий тусклый огрызок света перед всем курсом. Нужно подвести свою ниточку точно к связке, придержать стравливающий поток — и переложить его. Без рубки и без перелома: поднять край, дать старой силе пройти, положить обратно ровнее. Это я умел.

Я работал медленно, дыша через раз. Чужой поток сперва упёрся. Если давить, он рвётся; если тянуть, уходит в бок и жжёт пальцы через камень. Я подождал, пока дрожь в ладони улеглась, подвёл ниточку ещё на волосок, убрал лишнюю каплю у края. Залом шевельнулся. Стравливание прекратилось не сразу — сперва тонко засвистело в донце, потом стихло. И струйка света в глубине камня дрогнула, окрепла, выпрямилась.