Книга Последний на курсе, страница 5 – Алекс Эвейкин

Тишина. Потом за соседним столом — фырканье. Тихое, привычное, почти домашнее. Кто-то зашептал: «Чашка». Кто-то стукнул каблуком по ножке стола, отбивая смешок. Я не поднял глаз. Я знал этот звук наизусть, мог бы вплести его в руну.

— Ярче, — сказал Делн.

— Это всё, — сказал я без всяких оправданий, просто сообщая факт.

Делн вздохнул и сделал в списке ту же пометку, что и всегда, против той же фамилии в самом низу. Перо скрипнуло по бумаге. Мне стало обиднее от этого скрипа, чем от Ровеновой клички. Ровен хотя бы старался ударить. Делн просто записывал измерение.

Потом он сказал это всему залу разом, через мою голову, потому что видел в случившемся урок:

— Вот поэтому, господа, мы и учим вас силе раньше тонкости. В поле у вас не будет времени искать в камне трещину. Демон не подождёт, пока вы его прочитаете. — Он повернулся ко мне, и в его голосе не было ни капли яда, и это было хуже всякого яда. — Вереск видит лучше всех вас, вместе взятых. И стоит последним.

И вернулся к списку. Следующий светоч вспыхнул жёлтым, слишком ярким, с грязным краем. Никто его за это не остановил.

Когда зал наконец отгудел и потянулся к выходу, к воздуху, к своей лёгкой сильной жизни, я остался. Я всегда оставался. Последних редко зовут с собой, зато им достаётся тишина после всех.

Я сгрёб со стола мелкие осколки Ровенова светоча. Делн всё равно заставил бы кого-нибудь убрать, а мне осколки были интересны. В одном жилка дефекта уходила так прямо, что даже обидно: хороший камень, испорченный одной слепой линией. На краю лежала крошечная чёрная точка — место, где Ровен перелил. Камень был виноват только наполовину.

Потом достал из кармана недоплетённый оберег Миры, разложил на холодном столе свой нехитрый инструмент — отцовское шильце с потёртой рукоятью, маленький молоточек с щербинкой на бойке — и забыл про список, про Делна, про Ровена, про тусклый огрызок света на своей ладони.

Здесь, в тонкой работе, мне не нужна была грозовая туча. Здесь хватало ровной руки, чистого дыхания и умения положить ровно столько, сколько надо. Ни каплей больше. Это у меня получалось — пусть не всегда и не при всех.

Я вёл последнюю нить узора медленно, дыша через раз. Серебряная пластинка под пальцами понемногу теплела — руна удержания просыпалась, бралась за дело, обещала держать то, что ей доверят. Руна была негромкая, домашняя. Такая не остановит стрелу и не удержит разлом, зато не даст чужому взгляду скользнуть туда, куда не надо, и чуть-чуть смягчит дурной поток, если тот заденет ребёнка на улице. Я придумал узор сам, две зимы назад, и нигде больше такого не видел. В зале, где у меня не было даже места поприличнее, это что-то да значило.

Я не стал доплетать до конца — последний штрих я приберёг на вечер, для свечи и для Мириных глаз, которые «придерживают». Голод в работе унялся, притих, согласился потерпеть. Я спрятал оберег и инструмент, застегнул карман и пошёл вниз. В коридоре кто-то догнал меня плечом и тут же забыл, что задел. Я поправил ремень сумки и спустился к нижним воротам, где меня ждали.

Мира ждала у ворот: ждать дома, как все нормальные дети, она не умела.

Она сидела на каменной тумбе, болтая ногами в башмаках, которые я ей чинил уже трижды. На колене у неё лежал промасленный бумажный свёрток, пустой почти до крошек. Рядом стоял воротный страж — здоровенный детина из городских дозорных, с алебардой выше него самого — и имел вид человека, который проигрывает спор одиннадцатилетней девочке и совершенно не понимает, в какой момент всё пошло не так.