Книга Последний на курсе, страница 3 – Алекс Эвейкин

У меня резерва было примерно как в чайной чашке: хорошей, тонкой работы. Но большой она от этого не становилась.

Зал практикума был длинный и низкий, на седьмом витке снизу, с узкими окнами, в которые било холодное утреннее солнце. От этого света учебные камни на столах казались ещё мертвее, чем были. Пахло мокрой шерстью, меловой пылью и чужой уверенностью. Кто-то лениво перекатывал светоч по столу, и камень стукал по дереву с тем глухим звуком, от которого у Делна начинал дёргаться висок.

Нас собрался весь курс — десятка три, рассаженных по убыванию резерва, потому что в Веретене всё было устроено по убыванию резерва: и места, и очередь, и уважение. Сильные сидели у дверей, ближе к воздуху и к выходу. Я сидел в торце, у глухой стены, спиной к холодному камню, и это было даже удобно — отсюда хорошо видно потоки.

— Начнём, — сказал Делн.

Куратор Делн был человек неплохой, и это делало его особенно невыносимым. Он никого не травил, не орал, не выдумывал наказаний ради удовольствия. Он просто шёл по списку сверху вниз, ставил пометки ровным почерком и не замечал, как этим почерком прибивает тебя к месту. Камни вспыхивали один за другим; зал понемногу наполнялся светом и тем особым гулом, какой стоит там, где много молодых и сильных людей делают то, что им легко.

Первой, как всегда, отстрелялась верхушка списка. Я знал их всех по затылкам и по тому, как они держат поток. Вон тот лил слишком жадно, с запасом впятеро, — ему было всё равно, у него этого запаса на три жизни. Вон та держала красиво, экономно, почти как я бы держал, будь у меня чем. Где-то там, ближе к дверям, сидела Ирис Дольган, первая на курсе, гроза практикумов, девочка, про которую говорили, что она однажды зажгла светоч так, что в шкафу лопнули стёкла. Я её толком не знал: мы жили на разных этажах списка. Её светоч я не видел — только почувствовал, как по залу прокатилась тугая, ровная волна силы, от которой у меня тонко зазвенело под рёбрами, словно где-то рядом тронули струну, натянутую куда туже моей.

Потом свет дошёл до середины списка, где сидели крепкие середняки, и среди них — Ровен.

Ровен был громкий. Ему легко давались светочи, хуже — тишина, очередь, чужое замечание и всё, где нельзя было занять побольше места. Сверху его не ждали, снизу подпирали; громким быть дешевле, чем испуганным. Я ничего против него не имел — на это тоже нужна энергия.

Я увидел трещину в его камне раньше, чем он взял его в руки.

Это получилось само. Я не выбираю, видеть мне или нет. Я просто смотрел в его сторону, и в гранёном светоче, у самого основания, проступила тонкая, почти невидимая жилка — волосок, дефект огранки, в который при резком потоке уйдёт всё напряжение. Камень при таком потоке даже засветиться не успеет — лопнет. Я знал это так же точно, как знал, что под мостом семь пролётов.

Можно было промолчать. Стоило промолчать. У меня был большой опыт по части стоило-промолчать, и весь этот опыт был куплен одной и той же монетой.

— Ровен, — сказал я негромко. Я вообще говорю негромко; громкость я экономлю, как и всё остальное. — У тебя трещина в светоче. У основания. Не дави резко.

Зал не услышал — зал гудел. Услышал только Ровен, потому что сидел через два стола, и ещё пара голов повернулась в мою сторону с тем ленивым интересом, с каким смотрят, не будет ли потехи.