Книга Последний на курсе, страница 7 – Алекс Эвейкин

В кармане куртки тихо лежал недоплетённый оберег. Последний штрих ждал вечера, свечи и её серьёзного «я придерживаю». У меня было немного маны, усталые руки, сестра, которая называла всех остальных дураками, и дело, которое ещё можно было сделать правильно.

Я не стал считать, на сколько этого хватит.

В Веретене было одно место, где слово «чашка» не сразу становилось приговором.

Чтобы попасть туда, надо было подняться. Учебные залы сидели внизу, у земли, где витки веретена широки и пологи, — а мастерская Тойна жалась под самой серединой башни, на третьем витке сверху, там, где камень переставал притворяться дворцом. Коридоры сужались. Потолки кренились. Окна делались узкими, как бойницы, и в них вместо города было одно холодное небо.

Сюда не водили на занятия. Будущим стражам стены незачем смотреть, как чинят чайники, — а в Веретене именно так и думали о работе руками: чайники. Слово «чинить» здесь произносили с той же лёгкой жалостью, что и мою кличку.

Поднимался я долго, мимо сильных и лёгких, которые спешили вниз, к воздуху и к своей лёгкой жизни. На каждом витке становилось тише. Внизу ещё держался шум практикума: смех, каблуки, Ровеново «тебе же не жалко». Выше его съедал камень. На третьем сверху пахло горячим металлом, воском, стружкой, льняным маслом и старой пылью, которую никто не выметал из углов, потому что она никому не мешала работать.

Дверь в мастерскую открывалась плечом. Ручка отвалилась ещё до меня, и Тойн принципиально не приделывал новую, считая, что дверь, которую открывают плечом, сама отсекает праздных: кому не очень надо — тот потопчется и уйдёт. Я толкнул её привычным движением, бедром и плечом разом, и вошёл в тепло.

Тепло в мастерской стояло рабочее: от маленькой печи, от двух тиглей на углях, от камней, которые ещё помнили чужие ладони. Низкий потолок почернел над верстаком, будто его каждую зиму подкопчали заново. На стене висели щипцы, шилья, крючки, кривые иглы для рунной протяжки, связки тонкой медной проволоки и кожаный фартук, который был старше меня и пах так, как пахнет вещь, пережившая трёх учеников и не всех удачно. Под окном стояли две корзины: «дохлые» и «воскресшие». Надписи мелом были Тойновы. Ровные буквы, злой смысл.

В углу тикал треснувший мерник подачи — маленькая латунная штука, которая должна была отмечать капли маны в зарядной линии, но уже второй месяц врала на четверть деления. Тойн не чинил её нарочно. Говорил: если ученик верит прибору больше пальцев, пусть лучше ошибётся на приборе.

— Опять последним, — сказал Тойн вместо приветствия.

Он не обернулся. Он никогда не оборачивался сразу — сперва договаривал с тем, что держал в руках, потому что вещь в руках, по его глубокому убеждению, важнее любого, кто вошёл в дверь. Он сидел над верстаком, согнувшись, и в скрюченных пальцах у него была какая-то мелкая работа, которую он держал так бережно, будто она могла улететь.

— Опять, — согласился я.

— Хорошо.

— Что же тут хорошего.

— То, что ты всё равно пришёл. — Он наконец положил работу, выпрямился, насколько позволяла спина, и оглядел меня поверх двух линз, насаженных одна на другую на кожаном ремешке. Из-за линз один его глаз становился огромным и мутноватым, будто его залили водой. — Был бы предпоследним — ходил бы важный. А последнему деваться некуда. Садись, материал.