Книга Последний на курсе, страница 111 – Алекс Эвейкин

— Контурный нож, — сказал я. — Не ваш. Вашего деда или его мастера. На ручке три места положены одной рукой. Носик сорван, точили наспех. После этого долго не точили.

Тойн молчал.

Я открыл глаза. Он смотрел поверх линз, очень серьёзно, без обычной насмешки. Потом завернул нож обратно, спрятал в шкафчик, повернул ключ и только тогда сел напротив.

— Говори, — сказал он. — Не про нож. Про швы. И не виляй, у меня вечер короткий.

Я выбрал середину. Всю правду — со сроком, замком и смертью под колодцем — старик сейчас не унёс бы. А если я не дам ничего, Кетиля пошлют, и через несколько дней мы с Тойном будем стоять над тем, что от него вернётся.

— Я слушаю пустошь, — сказал я. — Несколько дней. Там, на дальних швах, поставили нехорошую работу. Не знаю всю. Знаю, что Кетиль уйдёт, заденет её и принесёт на воротах такое, чего ваш дозорный маг из управы не разгонит. И тогда работать будем мы с вами, только поздно. — Я перевёл дыхание. — Утром мне нужен не спор. Мне нужен ваш вес. Один я для них чуткий мальчик, которому велели выспаться.

У Тойна ходили желваки.

— Ты мне сейчас показал, что читаешь прошлое из железа, — сказал он наконец. — А продаёшь это как будущее. Понимаешь разницу? Нож — это назад. Кетиль — это вперёд. Между ними у тебя ничего, кроме твоего слова.

— Понимаю.

— И я понимаю. И всё равно пойду, что мне совсем не нравится. — Он потёр переносицу. — Тебе восемнадцать лет, мальчик. А говоришь, как человек со второй жизнью за плечами.

— Может, и за плечами, — сказал я небрежно.

Это была самая большая правда за вечер. Он её не понял целиком, но не отмахнулся. Тойн вообще редко отмахивался от вещи, если она резала палец.

Он вздохнул так, как вздыхал перед работой, которую брать не хотел.

— Утром. У ворот. Я выйду рано. Не опаздывай. И если ты ошибся, сержант рассмеётся мне в лицо первый раз за двадцать лет. Я тебе этого не прощу.

— Не ошибся, — сказал я.

И сказал так спокойно, что сам себе поверил.

К воротам я пришёл ещё затемно.

Город спал. Восточная окраина пахла остывшей за ночь стеной и тем привкусом, который у этой стены не сходил, — гарь и сладость, едва уловимые, голос пустоши, который слышали единицы и из которых один сегодня шёл на работу. Я постоял, привыкая к холоду. Пульс в груди тикал по-прежнему — ровный, медленный, чужой; я к нему за неделю привык, как привыкают к капели за стеной, и сейчас, ожидая Тойна, раздражался: чужой ритм мешал моему. У меня было своё, что держать в голове.

Тойн пришёл с первым светом. В куртке. С сумкой через плечо. Шёл, не торопясь — так не торопятся только те, кто не хочет, чтоб им мешали идти.

— Молчи, — велел он мне без здравствуйте. — Говорить буду я. Ты — стоять, смотреть, читать. Если спросят — отвечаешь, что подмастерье. Не отвечаешь — что Вереск.

Караульный был тот же — я узнал его раньше, чем подошёл. Тот самый обветренный детина с алебардой-хворосторубкой, который через несколько дней — в той, другой жизни — будет стоять у этого же оплечья с серым лицом, говорить «я ж говорил» и винить себя так, будто сам завёл Кетиля в пустошь. Сейчас лицо у него было обыкновенное, утреннее. Он жевал хлеб, прислонившись к воротному столбу, и поднял глаза, увидев Тойна.

— Мастер.

— Сержант. Кого нынче на дальние швы посылаешь?