Книга Последний на курсе, страница 163 – Алекс Эвейкин

Я тронул это место пальцем. Потом взял молоточек, свой, купленный мной, со щербинкой, заработанной мной, и переложил его туда, в отцовское ложе. Он лёг косо. Чужое место не принимает с первого раза: кожа топорщилась, молоточек норовил скатиться обратно к напильникам. Я поправил его раз, другой, потом оставил как есть. Пусть привыкает. Теперь это была скатка человека, который платит по своим счетам сам.

Мира пропажу заметит — она замечала всё, что лежит не по старшинству. Что я ей скажу, я решил заранее: правду без одного куска. Папино шильце ушло платой за очень дорогую работу. Она разбиралась в платежах лучше моего; глядишь, и в этом разберётся раньше меня.

За окном стояла ночь, и где-то в ней, у рыжего русла, терпеливый человек ждал, когда я приду говорить. Подождёт. Я задул свечу и лёг. За стенкой Мира воевала во сне со своим неподатливым королевством; в глубине тикало то, что тикало всегда; а один городской счёт молчал, оставленный на полуслове. Это молчание было хуже угрозы. Угрозу можно обойти, сломать, переждать. Молчание ждало моего ответа.

Завтра начинался торг, где у меня не было лишних вещей в коробе. Я спал без снов. Этому я тоже выучился: перед большой работой спят, остальное — роскошь.

На камне у западной цистерны, рядом с одной точкой, стояла вторая — и короткий штрих под ними, на восток.

Зов пришёл по-цеховому: мел был не мой — суше моего, и линия легла тонко, не крошась у края. А под штрихом, в щели кладки, лежала свёрнутая колечком нить. Моя. Та самая, которую я положил у его двери остриём к острию, — снятая целиком, не порванная, смотанная аккуратно. На нити остался запах сырой кладки и железа.

Он возвращал мне мой ход. Приходи, говорило всё это вместе. Двое. На восток. Без долгов.

Тойн повертел колечко нити под линзой.

— Заплатил, — признал он нехотя. — По-нашему, по-цеховому. Вернуть человеку его работу нетронутой — это цена. Я бы предпочёл, чтоб он был жадным. Жадные понятнее.

— Вы всё ещё против.

— Я стар и помню, что у этого человека под Заводью было выметено место, как под верстак. — Тойн отложил линзу. — Но зов оплачен, и не пойти теперь — это начать новый торг, похуже. Иди. Только слушай старика: говори мало. Меняй слова на слова, по одному, как на меже. Где почуешь, что тебе делается тепло и понятно, — там и стой насмерть. Тепло и понятно — это у него инструмент.

В тот же вечер мы с ним сели готовить разговор, как готовят партию: не что говорить — про это пусть болит моя голова, — а о чём молчать намертво. Тойн вывалил на стол горсть медных шайб и двигал их ногтем: эта — мой откат, эта — Мира, эта — межа, эта — сам старик, хотя шайбу с собой он отодвинул в сторону. Список вышел короткий и тяжёлый.

Как я возвращаюсь — молчать. Докуда откатывает, что переносится, что сгорает — молчать, что бы он ни предлагал взамен: тот, кто узнает устройство снасти, узнает и где её рвать. Про межу и её слово для меня — молчать: это тайна чужого порога. Про Тойна и Миру не говорить вовсе, даже отрицая: отрицание — тоже мера, по ней видно, где у тебя тонко. На этом месте Тойн ткнул в шайбу так, что она подпрыгнула.

— Особенно не отрицай, что девочка тебе дорога, — сказал он. — Он и так не дурак. Но когда человек начинает доказывать, что ему всё равно, у него на лице загорается вывеска.