Книга Последний на курсе, страница 173 – Алекс Эвейкин

— Это щегол, — сообщила она наконец, отдышавшись.

— Мне сказали — воробей.

— Тебя обманули. Воробьи так не могут. — Она сунула свистульку за пазуху, к оберегу, на самое почётное место. — Скажешь своему свистуну: щегол. Пусть гордится.

Вечер пришёл рано, по-зимнему.

Прежде чем взяться за работу, я сделал то, что откладывал с самого совета у Тойна: разметил год.

Дно ящичка я расчертил воском на двенадцать клетей, по числу месяцев, и пошёл по ним значками, как идут по маршруту. Зима: замок — слой в неделю; «Течь» — час в день при ставнях; межа — плата к новолунию. Весна: разговор второй, к нему — всё, что накоплю. Туда же, отдельной зарубкой, — Ирис Дольган: моей точности без её мощи город не удержать, а как заговорить с человеком, который тебя не помнит, я не знал — это я оставил весне. Лето — то, второе, по другую сторону года от Дня Ноль — я разметил пунктиром: до него я не доживал ни в одном кругу. Чужая земля, белое пятно. Осень за ним я не стал размечать вовсе. До осени надо было ещё дожить лето, а я не любил чертить по воздуху. Я смотрел на эти пустые клети дольше, чем на расчерченные. Во всех моих кругах год был коридором, по которому я бегал от Дня Ноль до очередного узла. Теперь он лежал передо мной целиком, как заготовка на верстаке: вот столько материала, вот такой инструмент, вот что надо успеть, пока материал не кончился.

Первый год, который я собирался прожить, как живут вещь: от начала до конца, по разметке. Первый — из скольких понадобится.

Потом Мира зажгла свечу, выставила на стол миски и забралась на лавку с ногами — придерживать. Я разложил перед собой то, что принёс от Тойна и с рынка: брусок плотного граба, кусок старой бронзы на оковку, точильный камень и нож.

— Это что будет? — спросила Мира деловито.

— Шильце.

Она посмотрела на скатку, где в отцовском ложе косо лежал мой молоточек. Посчитала что-то своё — у неё в голове, как и у меня, был свой порядок, и она не ставила галочку, пока цифры не сходились.

— Своё, — поняла она. — Вместо папиного.

— Не вместо. — Я поставил нож на брусок, примерился. — Папино было папино, и оно ушло за хорошую цену. А это будет моё. Рядом с его местом, не на его месте.

— А рукоять сделаешь, как у папиного? С перекатом?

— Нет. Под мою руку. У меня хват другой, мне с перекатом неудобно, я только притворялся, что удобно.

Мира обдумала это всерьёз, как обдумывала всё.

— Долго притворялся?

— Всю жизнь.

— Тогда строгай, — разрешила она и подпёрла подбородок кулаками. Потом вдруг сорвалась с лавки, загремела своим подоконным королевством и вернулась, держа что-то в кулаке.

— Вот. — На стол легла бусина: глиняная, обливная, синяя, с щербинкой — из тех сокровищ, какие живут у детей годами и про которые никто не знает, откуда они взялись. — В рукоять вделаешь. Снизу, где ладонь не трёт.

— Зачем?

— Затем. — Она посмотрела на меня, как на недалёкого. — Папино шильце было с папой внутри. А твоё с кем будет? Одному инструменту нельзя. Он портится.

Я взял бусину. Она была тёплая — нагрелась в кулаке — и весила меньше капли воска, и перевешивала всё, что я держал в руках за этот год.

— Вделаю, — сказал я. — Снизу, где ладонь не трёт.

— И это будет залог, — добавила Мира строго, возвращаясь на лавку. — Я же говорила: у меня есть подешевле. В следующий раз сначала спрашивай.