Книга Последний на курсе, страница 35 – Алекс Эвейкин

Я не торопился. Я сегодня вообще никуда не торопился — впервые за много дней за спиной у меня не стоял тот невидимый надсмотрщик, что всю жизнь шипел мне «быстрее, не успеешь». Я положил руну виток за витком, проверяя каждый на ощупь; и там, где когда-то у меня ушла лишняя капля и прошлый оберег треснул по шву посреди зимы, в этот раз я каплю придержал. Я её помнил. Я её сегодня дважды видел в чужой работе и дважды убрал; своей класть не стал. Руна легла на новый камень и взялась сразу, с тихой охотой, как берётся хорошая работа на хороший камень. Я подержал готовый оберег в ладони. Он держал крепко — крепче прежнего, дольше прежнего; дольше ста двадцати трёх дней; дольше, чем понадобится.

— Сделал? — сонно спросила Мира из темноты.

— Сделал.

— Хороший?

— Хороший, — сказал я. И, подумав, прибавил то, чего обычно не прибавлял, потому что обычно мне нечем было: — У меня сегодня весь день хорошая работа, Мира. Целый день.

— Везёт, — пробормотала она и уснула по-настоящему.

Я застегнул ей на шее новый оберег, поправил, чтоб не давил. Серебро легло ей на ключицу и согрелось почти сразу — у Миры всегда грелось быстро, у неё кожа тёплая, не в меня. Я посидел рядом ещё немного, слушая, как она дышит — ровно и глубоко; дурного ей не снилось. Я сегодня починил жестяную птицу, чтоб чужой девочке было под что засыпать; а своей сестре под что засыпать у меня было всегда — я сам. И я подумал ни с того ни с сего, что это, наверное, и есть моя главная за день хорошая работа — единственная, которую я делаю каждую ночь и за которую мне никто не скажет «мастер», потому что её не видно.

За окном дотлевал последний свет, и где-то глубоко под миром всё шло ровное терпеливое тиканье, которого я в этот вечер так и не сосчитал. Завтра сосчитаю. Завтра у меня будет на это целый день и ещё, как мне казалось, очень много дней. А сегодня у меня был жаворонок, который снова поёт, и сестра, которая спит под хорошим оберегом, и тесное тёплое чувство под рёбрами, которому я не знал цены, потому что не знал ещё, как скоро за него придётся платить.

Три дня я носил в голове чужой пульс и никому о нём не говорил.

Он не уходил. С той вылазки на Заводь он поселился у меня где-то за грудиной, ровный и медленный, и я ловил его в самые неподходящие минуты: за крупой, на Медном мосту, посреди Мириной болтовни про кота-капитана. Раз… и два… и три. Я считал интервалы по привычке, которую ненавидел, и привычка отвечала мне тем, от чего по спине шёл холод: интервалы укорачивались. Не каждый день — но за три дня на одну долгую, тягучую каплю короче, чем было на осыпи. Я перепроверял. Я всё перепроверяю. Капля не уходила.

Я уговаривал себя, что Тойн прав, что тонкие слышат свой страх. Я даже почти уговорил. Человек способен уговорить себя на удивительные вещи, если очень хочет спать по ночам, а я хотел.

Хуже всего было вечерами. Днём спасало дело — светочи, заказы, Тойново ворчание; счёт уходил на задний план, делался одним из фоновых шумов. А вечером, когда мы с Мирой садились ужинать и дом затихал, он выступал вперёд, ровный и наглый, и забивал собой всё.

— Ты опять считаешь, — сказала Мира на второй вечер, ткнув ложкой в мою сторону. — У тебя лицо считающее. Что считаешь?