Книга Последний на курсе, страница 44 – Алекс Эвейкин

Нашёл я его в пустой аудитории — он проверял чьи-то записи, и утренний свет лежал на исчёрканных листах. Он поднял глаза с лёгким удивлением: последние на курсе не ищут куратора по своей воле, последним от куратора нужно одно — чтоб не трогал.

— Вереск? Случилось что?

— Случилось. — И я выложил своё доказательство, по порядку, как и готовил: стекло в осыпи, рука в Кетиле, ритм, отсчёт. Говорил коротко и точно, без «слышу голос конца света», без дрожи, как докладывают о трещине в балке. Я даже сам почти поверил, что звучу убедительно.

Делн слушал, отложив перо. Лицо его менялось — но не так, как я надеялся. Сначала внимательно. Потом озабоченно. А потом проступило выражение, от которого у меня опустилось сердце: так смотрят не на того, кто принёс важную весть, а на того, за кого начали тревожиться.

Делн выслушал меня до конца. В этом был весь Делн: он был справедлив, он не перебивал даже последнего на курсе, он дал мне выложить всё доказательство по порядку. А когда я закончил, он не рассмеялся и не рассердился. Он вздохнул — тем самым усталым вздохом, который я знал по практикумам, вздохом над тем, что давно понятно и не изменится.

— Вереск, — сказал он. — Сколько ты спал на этой неделе?

— Это не…

— Сколько?

Я промолчал. Это был ответ.

— Послушай меня. — Он говорил не зло; он говорил добро, и это было невыносимо. — Ты способный мальчик. Самый чуткий читатель потоков, какого я видел за двадцать лет в Веретене, — я это говорил при всех и повторю. Но чуткость — это и проклятие. Тонкие, такие, как ты, слышат то, чего нет, чаще, чем то, что есть. Вы чувствуете каждую дрожь мира как свою и оттого живёте в постоянном предчувствии беды. Я видел это не раз. Один такой у меня уверял, что слышит, как плачут камни в фундаменте. Другая считала чужие смерти за неделю вперёд. Это не дар пророчества, Вереск. Это переутомление чуткого инструмента. — Он почти ласково постучал пальцем по столу. — Порча на воротах — да, печально, бывает. Стекла в осыпи много — бывает и так, пустошь дышит циклами, старики тебе расскажут, что и не такое видали, и ничего, стоим. А «ритм», «отсчёт»… — Он развёл руками. — Это твой собственный страх, мальчик. Ты слышишь, как стучит твоё сердце, и думаешь, что это сердце мира. Иди спи. Это приказ куратора, а не совет. Три дня не появляйся на практикуме. Выспись. И не пугай однокурсников концом света — у них без того экзамены.

Он был так разумен. Вот что было хуже всего. Будь он глуп или жесток, я мог бы оттолкнуться, разозлиться. Но он был добр, справедлив и неправ, и доказать его неправоту я мог, только дождавшись, пока мир кончится. Плохое доказательство: им уже нельзя воспользоваться.

Вышел я от него на верхний виток, к узкому окну, в которое било холодное утреннее солнце, и постоял, глядя вниз, на Кальдер, на дымы, на Медный мост, на лоскут нижнего города, где над лавкой канатчика спала — или уже не спала, уже воевала с котом — моя сестра. Город жил. Город не слышал. Город был полон людей, у каждого из которых были экзамены, обеды, больные ноги, живые дети, и ни один из них не знал, и тот единственный, кто знал, был я, последний на курсе, которому только что по-доброму велели выспаться.

Где-то там, внизу, прачка Марта зажигала починенный мной светоч для своего малого, что боится темноты. Где-то Мира воевала с котом. Где-то старый Бричен сучил верёвку, не зная, что эту верёвку некому будет допрясть. Я стоял над всем этим и держал в себе одну скверную тайну на весь Кальдер, и деть её было некуда — ни рассказать, ни забыть, ни, как мне велели, выспать.