Книга Последний на курсе, страница 51 – Алекс Эвейкин

Я встал с бревна. Колени затекли, в спину тянуло гарью с кострища. Я пошёл домой через весь город, и впервые смотрел на его старые стены не как на стены. Я смотрел на них как на единственного свидетеля, которого нельзя запугать, сжечь и вырезать из описи; на свидетеля, который полтораста лет молчал, потому что его никто не спрашивал на его языке. А я спрошу.

В тот же вечер я сказал Тойну коротко:

— Бумаги нет, её вынули. Свидетели есть, но их научили молчать. Тело сожгли вчера. Доказательства мне не собрать — он раньше меня всё прибрал.

Тойн отложил работу.

— Значит, сдаёшься, — сказал он, и я услышал в его голосе надежду: пусть бы сдался, пусть бы остался жив.

— Нет, — сказал я. — Значит, перестаю искать там, где он уже всё убрал. Бумагу убрал. Людей убрал. Огнём убрал. А камень — нет. Камень ему не по зубам, его пришлось бы перекладывать весь, целым городом. Я пойду читать камень. Старый город, древняя кладка, до которой ничьи руки не дошли. Если Течь была — она там. Если оборону сняли — это тоже там. Мне нужно не доказательство, мастер. Мне нужно увидеть.

Тойн долго молчал, глядя на свой оплавленный обломок. Потом полез в ящик и выложил передо мной старую, замусоленную карту нижнего Кальдера, какие чертят для себя мастеровые: где какой колодец, где старая кладка, где чинить ходили деды.

— Тогда начни со Старого города, — сказал он хмуро. — С холма у Кривого колодца. Туда руки не дошли — ни у землемеров, ни у тех, кто чистил хроники. — Он придержал карту ладонью, не отдавая сразу. — Только читай тихо. Камень молчит, а люди нет. Ходи, как гуляешь. И если найдёшь, что искал, — не радуйся. В нашем деле, чем вернее сойдётся, тем хуже.

Я взял карту. Она была тёплая от его руки.

Доказательства я за ту неделю так и не добыл — ни одного, какое можно положить кому-нибудь на стол. Зато добыл кое-что, чего не искал: понимание, что я не сумасшедший. Сумасшедшему не выскребают свиток из описи за сто лет до его рождения. Против сумасшедшего не приучают молчать целый город. Пустота вокруг меня была кем-то тщательно выметена, и тот, кто её выметал, был настоящий, и работа его была настоящая, и значит, настоящим был и я. Это было плохое утешение. Но другого мне в ту неделю не выдали. А я научился у Тойна брать то, что дают, и не привередничать.

Я свернул карту, спрятал за пазуху и пошёл домой. Мира не спала — ждала меня, как всегда, вполглаза. Я сварил ей крупу, доплёл обещанный завиток на обереге, выслушал про кота-капитана и про дочку зеленщика и не сказал ей ни слова — ни про опись, ни про костёр, ни про Гарвена. Пусть у неё ещё немного побудет «через три года». Но в ту ночь, уложив её, я не стал, как прежде, сидеть у окна и считать чужой пульс в бессильной тоске. Я расстелил на полу Тойнову карту и при свете светоча-заморыша стал размечать, с какой стены начну. У меня после всей этой недели было наконец не «всё пропало», а маршрут. А с маршрутом я кое-как ладил.

Прежде чем спрашивать камень, я решил в последний раз спросить живых. Город я уже спросил, и он ответил мне пустой полкой, сожжённым костром и опущенными глазами. Но Гарвен-лесник, отказывая, обронил слово, которое я унёс, как занозу: кто чует и молчит — живёт. А ещё он обронил между затяжками — сплетней, не предупреждением: у белых камней неспокойно, ухарь с Сенного двора повадился ломать межевые знаки на диковины; кромочные его, по слухам, выследили. «Возьмут со дня на день. Перед межой долго не воруют». Он говорил про городских. А я всю ночь над Тойновой картой думал про тех, кому молчать незачем — кто не ходит под управой и не боится, что снимут с поста.