Книга Последний на курсе, страница 57 – Алекс Эвейкин

— Тебе не назначено, — сказал хозяин уже от камней, не оборачиваясь. Я не сразу понял, что это он мне, про мою цену. — Работа за работу: ты сшил знак, я сказал тебе «ты не сумасшедший». По старой мере это честно. Захочешь большего — приходи, когда будет чем платить. Свет у тебя жидкий, мальчик. Зато льёшь ты его ровно.

И ушёл — как пришёл: между двумя ударами сердца. Трава по ту сторону камней стояла нетронутая.

Обратно я шёл долго, потому что часто садился: чашка пустая, ноги чужие, свёрток оттягивал руку. На третьей остановке я обнаружил, что всё ещё держу в кулаке сухую траву, выдранную у белого камня, и разжимал пальцы по одному, как чужие. У ворот караульный оглядел меня, потом босого торговца с мешком в полуверсте позади — и ничего не спросил. Наука молчать иногда выходит милосердной.

Тойну я отдал стекло и рассказал — не всё. Про суд, про шов; его проняло: он долго разглядывал мои руки, будто на них что-то осталось. Про «дни короткие, глаза старые» — не стал. Старику и так хватало бессонницы.

— Половину народа, — повторил он, когда я дошёл до Течи. — Вот тебе и байки. Полтораста лет город живёт в долг и не знает у кого. — Он покосился на свою верхнюю полку, где лежал завёрнутый обломок с оплавленной руной. — Выходит, и эта железка — не просто железка. Выходит, это чья-то недоплата.

Домой я успел до темноты — слово, которое я дал Мире, держало меня на ногах последние полверсты лучше всякой маны. Она открыла раньше, чем я постучал, оглядела с головы до ног, нашла всё: траву на коленях, белую каменную пыль на манжете, серую усталость на лице.

— За стеклом, значит, — сказала она.

— За стеклом. — Я выложил на стол горбушку, которую так и не съел. — И ещё немного по работе.

Она засопела, стащила с меня куртку и до самого ужина гремела посудой. Когда я взял ложку, рука дрогнула, и крупа соскользнула обратно в миску. Мира заметила, молча отняла ложку, набрала сама и положила передо мной на край стола — так, будто это было наказание за глупость.

Я смотрел на пар над чугунком, на домашний светоч, налитый моим жидким светом, и думал о торговце, который к утру натрёт босые ступни до крови, таская камни за выломанный знак. О Тойновом обломке на верхней полке. О слове, которое город дал и потерял, как старую квитанцию. Между Кальдером и тем, что считает в глубине, стояла третья сила — старая, честная, страшная. Она всё помнила и ничего не собиралась делать: ей не заплатили.

Худшее было в том, что её отказ держался лучше многих наших обещаний.

— Добавки будешь? — спросила Мира, не оборачиваясь.

— Буду.

— Тогда расскажи что-нибудь. Только не про работу. У тебя от работы лицо делается, как у того камня.

Я рассказал ей про лису, которая шла по обочине деловито, как посыльный. Мира смеялась, а потом пододвинула мне мою ложку обратно — проверяла, смогу ли держать. Смог. За окном темнел город, живший в долг и не знавший у кого; за стеной лежала кромка с целой, сшитой моими руками межой. Хоть что-то к ночи держалось на месте.

Слова они стёрли. Камень остался.

Старый город я начал читать наутро, с Тойновой картой за пазухой и с видом праздного гуляки. Тойн велел: не кружить, не возвращаться дважды одной улицей, ничего не записывать и не стоять у одной кладки дольше, чем стоит обычному человеку, у которого натёрло пятку. Я кивал на всё. Потом вышел из мастерской, свернул карту вчетверо так, чтобы острый край упирался в ребро, и пошёл вверх.