Книга Последний на курсе, страница 81 – Алекс Эвейкин

Узел дошёл до горла и сделал то, для чего был связан.

Он не душил. Душат руками, верёвкой, грубой силой. Тут всё было тоньше и, оттого, хуже. Он взял мой поток так, как я сам брал поток у погасшего светоча: нашёл, где тот входит в тело, придержал и стал заворачивать. Спокойно, без спешки, с тем же бережным умением, с каким над моей головой распускали город. Чужая хорошая работа, добротная до последнего стежка. Я бы оценил её, будь она не на мне.

Я всё-таки попробовал в последний раз. Не рукой — рук у меня будто уже и не было, пальцы висели где-то далеко, — а тем единственным, что у меня всегда оставалось: вниманием. Я нащупал, где узел входит в меня, и потянулся его выправить по жилке, как учил Тойн: не рвать, отвести, обмануть. И увидел всю дорогу разом. Вот этот стежок распустить первым. Вот этот — вторым. Вот так увести поток в обход, вот тут придержать, тут отпустить, и я был бы свободен. Я видел путь к собственному спасению яснее, чем видел когда-либо хоть что-нибудь в жизни, до последнего завитка.

И не мог ступить по нему ни шагу. На это нужна была сила, а силы во мне не осталось: я выскреб чашку досуха ещё на спуске, по глупой привычке экономных людей тратить всё на дорогу туда и ничего не оставлять на дорогу обратно. Видеть всю дорогу и не суметь сделать по ней ни шагу. С этого моя жизнь началась — четырнадцати лет, у заслона под Заводью, где я считал удары бесполезного сердца. Этим и кончалась. Я хотя бы был последователен. Мало кому удаётся прожить и умереть с такой чистой, аккуратной логикой; вышел бы хороший узел, будь кому его прочесть.

Я всё равно попробовал — глупо, обречённо, как пробуют дёрнуть запертую дверь, хотя своими глазами видят замок. У меня оставалось на донышке чашки, может, на один точный стежок; я собрал это в нить тоньше волоса и подвёл к первому узлу — тому, с которого начал бы, будь я цел. Тронул. Узел ответил сразу, раньше, чем нить успела лечь.

Он не порвался и не дрогнул — мягко подал навстречу две новые петли, обнял то место, к которому я потянулся, как обнял в первый миг, когда я только влип. В горле щёлкнуло что-то крошечное; не кость, не хрящ — скорее сам воздух, которому показали, где теперь его место. Его сплёл тот, кто знал про отвести-обмануть всё, что знал я, и сверх того; на каждое моё движение у него был готов ответ, заготовленный загодя, с запасом на годы. Я играл партию, расписанную мастером, увидев доску за миг до мата. Последняя капля ушла впустую — даже не на сопротивление: на то, чтобы убедиться, что сопротивления не будет. Я всю жизнь оставлял запас: на чёрный день, на дорогу обратно. А в самый чёрный день запаса не хватило как раз на один стежок. Может, не выскреби я себя на осыпи, на тех девяти осколках, которыми так гордился, — хватило бы. Но я выскреб. За гордость всегда доплачиваешь после.

Сначала — ещё прежде холода — ушёл голос. Я хотел что-то сказать — не помню что, наверное, глупость; человек в такие минуты говорит глупости, я насмотрелся на воротах. Воздух ещё был, а слова не шли: узел мягко прикрыл то место, откуда они берутся. Я попытался сглотнуть и не смог. Язык лежал во рту чужой тёплой тряпкой, зубы стукнули раз, неловко, будто я замёрз.

Потом сделалось трудно дышать — без боли, вязко, будто воздух загустел и его приходилось черпать ложкой, по чуть-чуть, и каждой ложки хватало всё на меньше. Я считал вдохи. Разумеется, считал — чем же ещё мне было заняться, я всю жизнь только это и умел. Шесть. Каждый короче предыдущего, как те дальние удары, что я носил в себе с осыпи. Пять. На «пяти» я вспомнил, что Тойн велел при тонкой работе дышать через раз, и мне стало смешно — беззвучно, внутри: вот она, тонкая работа, тоньше некуда, и дышу, как учили.