Книга Последний на курсе, страница 90 – Алекс Эвейкин

Я вздрогнул. Потом впервые за это утро по-настоящему улыбнулся.

— На воду, — ответил я. — Жениться дорого.

— И правильно, — сказала она. — Тебе бы сначала крупу полюбить.

Чугунок я поставил. Руки делали привычное: уголь, щепа, искра, вода. Резерв шевельнулся, но я не дал ему пойти на пустяк, обошёлся огнивом. Маленькая экономия. Глупая почти. Только теперь вся моя жизнь снова состояла из маленьких экономий, и каждая могла пригодиться.

Огниво с первого раза не взяло. Я ударил второй, третий, слишком резко, высек искру на край рукава и едва не подпалил нитку. Мира цокнула языком, отобрала у меня трут и положила ровнее.

— Вот поэтому я и наблюдаю, — сказала она. — Ты без меня всё сожжёшь и скажешь, что так надо было.

— Так надо было, — сказал я машинально.

— Видишь?

Я засмеялся. Коротко, хрипло; смех вышел непривычный, давно не пробованный. Мира посмотрела настороженно, но довольная собой. Искра наконец легла как надо, сухая щепа приняла огонь, и маленькое жёлтое пламя пошло вверх, лизнуло дно чугунка. Очень маленькое пламя, до замка и семи поясов ему было далеко. Просто огонь, который можно развести руками, если руки не трясутся.

Крупу я отмерил. В прошлый раз насыпал на щепоть меньше; помнил, как Мира потом соскребала последние зёрна со стенки миски и делала вид, что сыта. Теперь добавил щепоть. Потом ещё половину. Мира заметила сразу.

— Богатеем?

— У меня сегодня приступ щедрости.

— Это точно болезнь.

Она встала на цыпочки, чтобы заглянуть в чугунок, и носок снова сполз ей на пятку. Я машинально наклонился поправить. Она отдёрнула ногу.

— Я сама.

— Знаю.

— Ты сегодня всё время говоришь «знаю» так, будто правда знаешь.

С ложкой над чугунком я замер. Крупа падала в воду медленно, отдельными зёрнами, и каждое оставляло крошечный круг на поверхности.

— Не всё, — сказал я. — Меньше, чем кажется.

— Это хорошо, — решила Мира. — Люди, которые всё знают, скучные. Делн, например.

Делн был не скучный. Делн был усталый, справедливый и смертельно опасный для любого, кто пришёл к нему с невозможной правдой. Но Мире я кивнул. Пусть на это утро Делн останется скучным. Мир имел право ещё несколько минут быть маленьким.

Пока вода ловила тепло, я сел к столу и разложил оберег.

Мира тут же подтянулась ближе. Подбородок в кулаки, глаза в мои руки. «Придерживает». В прошлый раз я раздражался на это почти ласково, потому что под её взглядом начинал вести линию красивее, чем надо. Сейчас её взгляд держал меня на месте лучше всякой руны.

— Так ты всё-таки доделывал ночью, — сказала она с торжеством.

— Доделывал.

— А врёшь плохо.

— Это у меня от недосыпа.

Она подумала и кивнула, решив принять объяснение на время.

Я взял четвёртую прядь. На этом шнурке я умер. Не телом — тело добила чужая точная работа и моя собственная пустая чашка. Но последней болью был именно он: три пряди из четырёх, обещание к вечеру, девочка за столом, которая будет ждать. «Выпросил бы ещё день», думал я тогда — не на подвиг, на эту малость: довести хоть что-то до точки.

Мне дали не день.

Мне дали всё утро обратно.

Руки дрожали. Я положил их на стол ладонями вниз, переждал, пока дрожь уйдёт в дерево. Мира ничего не сказала. Только сдвинула ближе маленький моток кожи — помогала, как умела. От этой серьёзной помощи у меня снова защипало глаза, но я уже умел прятать воду лучше, чем в первые минуты.