Книга Волны и джунгли, страница 129 – Джин Родман Вулф

На сей раз дело обстояло иначе. Мне требовалось поразмыслить, а о чем – это я расскажу чуть позже. Отложив досуха вытертое перо, я поднялся и сцепил за спиною руки. Как я в глубоких раздумьях расхаживал вдоль берега, когда мы строили планы сооружения мельницы, ты, дорогая моя жена, наверняка помнишь прекрасно. Точно таким же образом я безмолвно побрел по огромному, подаренному мне и даже расширенному местными жителями лазурно-розовому дому, который у нас, дабы сразить наповал соседей, именуют моим дворцом.

Повсюду царила мертвая тишина: все остальные отправились спать. Мой слон на конном дворе – и тот спал, спал стоя, как заведено у слонов, а порой и у лошадей, но оттого не менее крепко. Из конюшен я вышел в сад и, слушая пение соловьев, устремил взгляд в ночное небо, к звездам, порой поблескивавшим в прорехах меж густых темных туч, хотя Крайт и сейчас разглядел бы все звезды на небе без труда. Тут следует объяснить, что соловьев – пару – держат (вернее сказать, держали) там в золотых клетках.

К тому времени душная, жаркая сырость не давала нам житья, по меньшей мере, неделю, и сад с кустами жасмина, плеском фонтанов и статуями среди папоротников казался местом очень приятным. С полчаса, а то и больше, просидел я на скамье из белого камня, любуясь звездами среди рваных, мчавшихся к горизонту туч. Должно быть, ингуми каждая из этих звездочек (а на деле – целый круговорот вроде Синего или Зеленого) кажется спелым плодом за высокой садовой оградой…

Да, в понимании Взморник, а с ее наущения и в моем понимании, это вовсе не пение, однако Взморник безмолвствует с самой затени, и разухабистая песня из прежних времен вновь маршем звучит в голове… Как молоды мы с тобой были, Крапива!

Как же мы с тобой были молоды!

Вернувшись в дом, я услышал доносящийся с женской половины плач Чанди. Из опасений, как бы она не перебудила остальных, я велел ей выйти со мною наружу, в сад, усадил на ту же скамью белого камня, сел рядом и принялся на свой лад, неумело, однако старательно утешать ее. Бедная девочка, она тосковала по дому, и посему я заставил ее назваться настоящим именем, а затем описать родителей, братьев с сестрами, родное поселение и даже стряпух матери с работниками отца. Родилась она, как и мы с тобою, в Круговороте, однако, увезенная оттуда младенцем, не помнит о нем ничего. Разумеется, я постарался вытянуть из нее все услышанное от родителей, но, помимо самовозвеличивания, не услышал почти ничего: там у них, дескать, и дом был куда как больше, и всякий подчинялся их желаниям и так далее и тому подобное. Еще она знала, что солнце там представляло собою линию от края до края неба, но воображала, будто оно поднималось и садилось, как здешнее, Короткое Солнце.

Что до меня, я, конечно, не плакал, но тосковал по дому нисколько не меньше и, когда она успокоилась, рассказал ей о тебе, Крапива, называя тебя Гиацинт. Понимала она очень немногое, однако сочувствовала мне всем сердцем. Чанди – вообще девочка добрая. Лет ей, должно быть, немногим больше пятнадцати.

Отвлекши болтовней от печалей и ее, и себя самого, я пообещал отослать ее домой, к отцу с матерью. Однако Чанди пришла в ужас и объяснила: что бы мы с нею кому ни сказали, родители подумают, будто я отверг ее, и прочие жители их поселения подумают то же самое, и все будут ею гнушаться, а может, даже забьют насмерть камнями. Похоже, принадлежать-то она мне принадлежит, но не настолько, чтоб я был волен отпустить ее восвояси… В который раз уже думаю, что мы с нею, казалось бы, разные со всех сторон, какую ни возьми – хоть внешность, хоть возраст, хоть пол, на деле одного поля ягоды.