Книга Волны и джунгли, страница 181 – Джин Родман Вулф

На это я, изображая изысканную учтивость, ответил, что девушек столь же прекрасных, как Взморник, нет и быть не может…

И ничуть не ошибся.

Вечерня настолько же молода – не удивлюсь, если Взморник на год-другой старше. Крапива – та сроду не отличалась ни красотой, ни даже миловидностью, но стоило ей улыбнуться, сердце мое таяло, точно воск в лучах солнца, и вновь растает, если сегодня ночью мне удастся увидеть ее улыбку.

В дорогу нужно взять иглострел, причем не разоружая тех, кому предстоит биться с врагом.

Сдаться мы не можем. Я не могу. Этим людям удалось привести меня сюда лишь потому, что я не смог бросить слепого Свина, отчего и лишился каких-либо шансов на успех. Да, ты можешь возразить: я, дескать, им ничего не должен, и сам я с этим до определенной степени соглашусь, но… Одно дело – сказать «я ничего им не должен», но объявить, что они заслуживают разорения, поругания и порабощения, – дело совершенно, совершенно другое.

Все это время я старался заменить им Шелка. Думал о Шелке день и ночь: как поступил бы он? Что он сказал бы в сложившемся положении? Из каких принципов исходил бы, принимая решение? Однако ответ на каждый из подобных вопросов существует всего один: он поступил бы честно, по совести – и, вне всякого сомнения, даже против собственных интересов. Так надлежит поступать и мне.

Сделаю вот что: постараюсь жить так, как старался жить Шелк. В конце концов, он-то успеха добился!

Не в силах усидеть на месте, расхаживал я из угла в угол этой просторной спальни. Роскошной спальни, выстроенной для меня поработителями. Расхаживал в мягких тапочках, дабы не разбудить Вечерню и не известить охранника за дверьми, что проснулся. Сюда я прибыл пленником – пусть почитаемым, но все же пленником, и оставался таковым. Сколь бы мягкосердечно, даже благоговейно ни обращались со мной Хари Мау и его друзья, на сей счет ни я, ни они сами вовсе не заблуждались.

Однако позволь уж мне быть честным с самим собой – прежде всего, с самим собой – и нынче ночью, и впредь. Со временем положение мое изменилось, изменилось еще до войны. Я – их правитель, их кальд. Я мог бы уехать отсюда, попросту уложив в седельные сумки кое-что из вещей, вскочив в седло и поскакав прочь. Никто бы и пальцем не шевельнул, чтоб помешать мне. Кто бы осмелился?

Да, я сказал «мог бы»… но не могу. Пленник волен бежать, если представится случай, а я ведь не пленник, потому и не могу. Да, я им ничего не должен. Пусть так. Нет, лучше вот как: этому поселению и его жителям в целом я ничего не должен, поскольку был увезен из Круговорота против собственной воли. Но как же быть с отдельными личностями, составляющими поселение? Неужто я ничего не должен ни Хари Мау, ни нашим штурмовикам? Людям, вместе с которыми проливал кровь?

А взять хоть того же Бахара? (Всего один пример, хотя я мог бы привести их целую сотню.) Он тоже один из тех, кто силой завез меня сюда. По моему приказанию он купил лодку, сел в нее и покинул родные места, крайне напомнив мне человека по имени Бивень, давнего моего знакомца. У меня нет ни малейших сомнений: сейчас Бахар трудится, выполняя возложенное на него поручение, и выполняет его со всем возможным старанием. Подтверждают сие три лодки с грузом, с простой, дешевой провизией, присланные нам недавно, и я нисколько не удивлюсь, если завтра к пристани подойдут еще три. Мой приказ он исполнил, не возразив ни словом, оставив мастерскую на подмастерьев. Неужто я ничего не должен Бахару?