Книга Волны и джунгли, страница 185 – Джин Родман Вулф

— Не прикажу. А после того как выполнишь поручение, отпущу на все четыре стороны.

Вечерня негромко, с отвращением хмыкнула.

— Да, мне это тоже не по нраву, – признался я, – но что еще делать? Отправить ее драться за нас, а после убить?

Ингума, не поднимаясь с кресла, отвесила мне поклон – возможно, в насмешку, но, может, и от чистого сердца.

— Мне только что пришло в голову следующее, – заговорил я, рассудив, что лучше дождаться возвращения Мехмана. – Вы, ингуми, во многом сродни ящерицам, живущим в моем саду. Они умеют менять окраску, а посему из-за размеров и формы тела такую ящерицу, сидящую неподвижно, несложно принять за обломок бурой древесной коры, за зеленый лист и даже за лепесток розы нежно-телесного цвета. Да, признаю: как форма жизни, вы, ингуми, намного выше, но принцип, сдается мне, примерно тот же.

Нисколько не удивился бы, если б она заявила, что мы, все трое, – попросту крупные бесхвостые обезьяны (как, несомненно, ответил бы Крайт), однако пленница лишь согласно кивнула:

— Совершенно верно, раджан.

— Мне Пехла такую показывала, – вспомнила Вечерня. – Они мух языком ловят.

Ингума кивнула снова.

— Мы делаем то же, рани. Моего имени вы не спрашивали и своих не назвали…

Вечерня представилась, а я объяснил ей, что не интересовался именем ингумы, поскольку знал: как она ни назовись, любое имя окажется ложью.

— Если так, – сказала на это ингума, – значит, здесь, в вашем городе, мне и следует назваться Ложью… верно я выговариваю?

Тут к нам вернулся Мехман с теплой водой, мылом и полотенцем.

— Подноса у меня, к стыду моему, нет, раджан.

— Этого нужно стыдиться мне, а не тебе, – ответил я. – Я должен положить тебе лучшее жалованье и положу непременно. И поднос подарю. Вот этой ингуме хочется, чтоб мы называли ее именем, означающим «ложь», «лукавство», «обман»… как это будет по-местному?

— Джали.

— Благодарю тебя. Джали, этого человека зовут Мехман. А эту злобную женщину мы, Мехман, как ты и предложил, будем звать Джали.

Мехман поклонился ингуме.

— Так вот, Джали, – продолжил я, – первое: Мехману и его народу никакого зла не чинить.

— Я в твоей воле.

— Взгляни на него внимательно. Ни я, ни Вечерня на местных жителей не похожи, зато Мехман – типичный средний гаонец. Типичный житель нашего поселения: высокий, смуглый, но нос, рот и глаза – почти такие же, как у меня.

— Местных я видела, раджан.

— Прекрасно. Все они – мой народ. Чинить им зло нельзя. Нельзя ни при каких обстоятельствах, иначе… сама знаешь, как я поступлю.

— Будет исполнено, раджан. Однако я должна чем-то жить.

— И далеко не только жить, что понимаем мы оба. К этому я и собираюсь вот-вот перейти.

— А вдруг сюда явится еще ингума и нападет на кого-нибудь? – вмешалась Вечерня. – Мы ведь можем подумать, что это она.

— Действительно, можем. И вот поэтому она предупредит прочих ингуми, чтоб держались подальше… если, конечно, ей хватит здравого смысла. Далее. Джали, Вечерня родом из другого поселения, чужеземного поселения под названием Хань, воюющего с нашим поселением. Перед тобой юная ханька, куда привлекательнее подавляющего большинства.

Ингума замерла, не сводя голодного, остекленелого взгляда с лица Вечерни.

— Понимаю, раджан.

— Нападать на простых ханьцев либо жителей любого другого поселения тебе запрещается тоже. Однако штурмовики – все и каждый, бьющийся против нас, – дело другое. Они и есть твоя законная дичь.