Книга Волны и джунгли, страница 275 – Джин Родман Вулф

— Стряпуха бы на моем месте, сударь, со страху небось померла…

С робостью сев, она взяла пирожок в обе руки и принялась пощипывать его зубами, точно разжиревшая белка.

Я промолчал.

— Боится она тебя, сударь. Клянется даже носа за дверь кухни не высовывать, пока ты здесь гостишь.

Разумеется, я сказал, что бояться ей совершенно нечего, однако мысленно все же гадал, насколько это правда, хотя на роль шпионки, согласно уверенности Инклито, пробравшейся в его дом, стряпуха подходила разве что с сильной натяжкой.

— Тебя и в поселении боятся, сударь. Я слышала, жуть как боятся.

Я полюбопытствовал, была ли она там, а получив ответ «нет», спросил, откуда ей об этом известно.

— Кучер наш так говорит, сударь… – Тут Онорифика слегка замялась, по-моему, встревожившись, не навлечет ли неприятности на голову осведомителя. – Ему велено по утрам, как только отвезет их, сразу же возвращаться назад, вот он и возвращается.

— Однако днем у него есть время… – (Нет, «посплетничать» тут явно не подходило.) – Есть время побеседовать с поселенцами, если он прибудет чуточку раньше?

— Точно так, сударь.

— Понимаешь, Онорифика, пока я ехал сюда, Мора с Фавой рассказывали, что наставники расспрашивали их обо мне целый день.

— Да уж, наверное, сударь, – прожевав откушенное, согласилась она.

— А еще говорили, что отозвались обо мне самым лестным образом и всем описали меня как человека совершенно безобидного. Последнее – чистая правда, и первое, хотелось бы думать, тоже… хотя сам я на сей счет не слишком-то обольщаюсь.

— И это все, что они сказали, сударь?

Я отрицательно покачал головой.

— Наговорили они, в особенности Фава, уйму всякого, но о рассказанном наставникам не говорили более ничего.

— Ну, Мора-то, сударь, тебе врать не станет…

— Весьма рад слышать.

(А уж поверить в это я был бы рад еще более.)

— Но эта Фава!.. Вот ей ты, сударь, не верь.

Я, разумеется, пообещал отныне не верить ни единому ее слову.

— Со стороны поглядишь – у нее будто даже масло во рту не растает! Ну и хозяин ей, позволь уж заметить, нисколько не верит. Сколько раз слышала: болтает, болтает, а стоит ей войти в комнату – все. Умолкает, будто чурбан дере…

Заметив посох, вырубленный для меня Куджино, Онорифика осеклась, сглотнула и заговорила совсем иным тоном:

— А твоя палка, сударь, не разговаривает?

Я, улыбнувшись, ответил, что разговорчивости за нею в последнее время не замечал.

— У нее личико такое вон там… верно ведь, сударь?

— Вправду? Где? Покажи-ка.

— Я бы не стала к ней прикасаться, сударь, если она… тебе принести ее, да?

Взгляд ее умолял, упрашивал меня отказаться, и посему я, поднявшись, сходил за посохом сам.

Онорифика указала в сторону посоха, но так, что ее трясущийся палец не дотянулся до древка на добрый кубит.

— Вот… вот прямо здесь, сударь.

Действительно, на месте вывалившегося сучка в посохе зияла крохотная дырочка. Чуть выше виднелась невеликая выпуклость, слегка напоминавшая нос, а над нею темнела пара отметин, пожалуй, способных – на взгляд человека, наделенного целым возом воображения, – сойти за глаза.

— Ты об этом, Онорифика? – уточнил я, потерев «личико» большим пальцем и стряхнув на пол пару отслоившихся волокон засохшего луба.

Щеки девушки побледнели, как полотно.

— Не трогай, сударь, пожалуйста… не заставляй ее говорить.