Книга Волны и джунгли, страница 425 – Джин Родман Вулф

— Человечества это не спасет.

— Ну хоть на пользу пойдет!

— Не пойдет. Мало этого, пойдет только во вред. Не забывай, Шкура: ингуми очень быстро перенимают у нас все, любые наши черты. В Гаоне Джали была мне союзницей, а в том доме, на ферме, другом. Сражалась за меня, разила моих врагов, выведывала их секреты, чтоб передать мне при встрече в саду либо прошептать из-за окна моей спальни. Допустим, я подождал бы, пока она не повернется ко мне спиной, вытащил длинный острый клинок, коего при мне нет, и воткнул ей в спину…

— И жалко, что не воткнул!

— Нет, если б ты видел это своими глазами, то не жалел бы ничуть. Представь: эхо предсмертного вопля над безмолвными, безлюдными топями… у твоих ног корчится, бьется в судорогах, истекая кровью, безобразная, жуткая тварь, всего миг тому назад казавшаяся миловидной женщиной… Постарайся представить себе все это. Удается?

Шкура не ответил ни слова.

— Затем ты бьешь ее в затылок прикладом пулевого ружья, пытаясь избавить от мук. Парик ее падает с головы, и она поднимает на тебя взгляд, с мольбой в глазах просит о пощаде: сжалься, сжалься надо мной, Шкура, смилуйся, ради собственной матери! Смилуйся! Мы ведь были друзьями, и я охотно легла бы с тобой там, в Медвежьей Башне, если б ты только пришел ко мне! Это ведь правда, сам знаешь! Пощади мою жизнь, Шкура!

— Тр-реп – нет! – скомандовал Орев.

Однако я продолжал:

— Тогда ты бьешь снова, куда сильнее, приклад пулевого ружья разбивает беззубые десны, крошит клыки кровопийцы, вот только тебе никогда не удастся забыть ее взгляда, и мы с тобой – да-да, и я тоже – еще не раз увидим ее глаза в предрассветные ночные часы. Доживешь до моих лет – и то ее глаз не забудешь…

Шкура неохотно кивнул.

— А спустя еще сотню лет все ингуми, сколько ни есть их в сем круговороте, стали бы чуточку беспощаднее, кровожаднее, заносчивее – и все из-за того, что мы с тобой сотворили нынешним вечером. Помни: ингуми переймут от нас все. Пусть даже поневоле.

— Ладно, я понял.

— Перед самым концом гаонской войны я освободил своих ингуми от службы – всех, в том числе и Джали. Отчего я, по-твоему, так поступил?

Шкура беспокойно поежился.

— Не нужны больше стали.

— Как это «не нужны»? Применений им я мог бы найти множество. Поверь, мне ведь чего только не приходило в голову! К примеру, завоевав поселения вниз по реке, основать империю. Или хотя бы, воспользовавшись их услугами, взять под свою руку Хань и упрочить власть над Гаоном. Когда Крапива отправила вас с братом искать меня? Не так уж давно, верно?

Шкура кивнул.

— Я мог бы послать ингуми за вами, велев доставить вас, всех троих, в Гаон, и мы стали бы там правящим семейством, каковым явно становится в Бланко семья Инклито, а после моей смерти вы с братом сцепились бы насмерть в схватке за трон… Все эти возможности я отверг и предпочел уйти с трона, вверенного мне гаонцами, – отчасти, поскольку знаю, или полагаю, будто знаю, что случилось с Соседями… поскольку знаю, что выстроенные ими башни еще тянутся к волглым, сырым небесам Зеленого, тогда как их города, рассыпавшись в прах, обернулись безликими, безымянными холмами.

Умолкнув, я подождал отклика, однако Шкура лишь таращился на меня, слегка приоткрыв рот.

— На Зеленом, Шкура, Прежние проделали то же самое, что я сделал в Гаоне. Заставили ингуми служить им и с течением времени все сильнее, сильнее зависели от собственных слуг. Позволили слугам летать на Синий, а может, даже возили их сюда кормиться. Видишь ли, я сам дал своим ингуми позволение кормиться кровью жителей Ханя. Убеждая себя: такова-де война, и Набольший В Хане наверняка поступил бы с нами в точности так же… однако сам я, ступая на этот путь, твердо решил сойти с него при первом же случае.