Книга Солнце и Замок, страница 184 – Джин Родман Вулф

— Ты весьма добр ко мне, сьер, – наконец сказал он. – Благодарю тебя, сьер.

Давным-давно покончивший с галетой и копченым мясом, я, пока он не успел передумать, отправился на нос и устремил взгляд вдаль, к горизонту. Темные волны еще поблескивали в последних отсветах солнца – в моих последних лучах. В этот момент я понял, что чувствовал Предвечный, глядя на собственное творение. Как горько было ему сознавать, что все это канет в прошлое! Должно быть, таков уж связующий даже его логически неизбежный закон: ничто на свете не может быть вечным в грядущем, не уходя корнями в вечность прошлого, подобно ему самому. Тут-то, в размышлениях о его радостях и печалях, мне и сделалось ясно, насколько я, хоть и куда более мелок, подобен ему: пожалуй, то же самое могла бы подумать травинка о могучем кедре или одна из бессчетных капель дождя – об Океане.

С приходом ночи взошедшие звезды, до сих пор будто перепуганные детишки, прятавшиеся от взора Нового Солнца, засияли особенно, небывало ярко. Долгое время я вглядывался в их россыпи, однако искал среди них не свою звезду – ведь ее мне, известное дело, более не увидеть, но Край Мироздания. Правда, его я тоже не отыскал ни той ночью, ни любой другой: уж очень искусно прячется он где-то там, затерявшись в мириадах созвездий.

Из-за плеча моего, точно призрак, выглянул, пал на воду зеленоватый луч, и я, вспомнив разноцветные многогранные фонари на корме «Самру», решил, будто наш капитан поднял похожий фонарь, обернулся, но вместо фонаря обнаружил за спиной яркий лик Луны: кромка восточного горизонта пала с него, точно вуаль. Ни один человек, кроме самого первого, не видал ее такой ослепительной, как я в ту ночь! Неужто это тот самый блеклый, убогий диск, что лишь прошлой ночью предстал передо мной в небе рядом с моим кенотафом? Сомнений не оставалось: старый мир, мир прежней Урд погиб безвозвратно, как и предрек доктор Талос, а наша лодка несет нас в новые, неизведанные доселе воды – воды Урд Нового Солнца, отныне зовущейся Ушас.

Долгое время стоял я на носу лодки, любуясь бесконечной процессией стражей ночного неба, открывавшихся взгляду сообразно быстроте вращения Ушас. Наше древнее Содружество затонуло, но звездный свет, касавшийся моих глаз, был много, много древнее него даже в те времена, когда первая женщина на свете вскармливала первого на свете ребенка. Заплачут ли эти звезды, узнав о гибели Содружества, когда состарится сама Ушас?

К примеру, я – ведь и я был когда-то такой же звездой – сдержать слез не сумел.

От раздумий меня отвлекло прикосновение к локтю. То был старый моряк, капитан нашей лодки. Прежде столь замкнутый, необщительный, теперь он встал со мной рядом, плечом к плечу, устремил взгляд над водой в ту же сторону, что и я, а я вдруг вспомнил, что до сих пор не знаю его имени.

Но едва я собрался спросить, как его зовут, он заговорил сам:

— Думаешь, я тебя не узнал?

— Вполне возможно, – отвечал я, – однако я похвастать тем же не могу.

— Известно мне, что какогены умеют вызывать мысли из головы человека да ему же самому и показывать…

— Значит, ты принял меня за эйдолона? Встречался я с ними, встречался, но сам не из них. Я такой же человек, как и ты.

Но он меня будто не слышал.

— Я весь день приглядывал за тобой. И с тех пор как все улеглись, не спал, наблюдал. Говорят, они не умеют плакать, но это вранье, и я, увидев, как плачешь ты, вспомнил об этих россказнях, убедился, что люди все врут, а после подумал: да так ли уж они – вы то есть – зловредны? Вот только на борту их иметь – не к добру. Дурная это примета – думать сверх меры.