Книга Солнце и Замок, страница 206 – Джин Родман Вулф

— Согласись мы на предложение Оссипаго переместить нас в более удобное место, – не поднимаясь с колен, добавил Барбат, – он перенес бы нас еще дальше в прошлое. В ваше прошлое. Что для тебя, полагаю, оказалось бы вовсе не к лучшему.

— Еще вопрос, о достославные иеродулы, прежде чем вы вернете меня в мои собственные времена. После разговора со мной у берега моря мастер Мальрубий исчез, обернувшись облачком серебристой пыли, однако…

Продолжать я не смог и, осекшись, указал взглядом на тело Апу-Пунчау.

Барбат кивнул.

— Видишь ли, тот эйдолон, как ты их называешь, просуществовал очень недолгое время. К каким энергиям воззвал Цадкиэль, дабы поддерживать твое существование на корабле, мне неизвестно. Возможно, ты даже сам черпал подспорье из первого же источника, что подвернулся под руку – к примеру, оставил без энергии корабль, пытаясь оживить стюарда. Допустим, придя сюда, прежнего источника ты лишился, однако до этого довольно долго прожил на борту корабля, на Йесоде, и вновь на борту корабля, а после на тендере, и в эпохе Тифона, и так далее, и так далее. И все это время дышал, ел, пил – то есть питался стабильной материей, обращая ее на пользу собственному телу. Так твое тело и сделалось вещным.

— Но ведь я мертв и умер даже не здесь – на борту корабля Цадкиэль.

— Там ты нашел мертвым своего близнеца, – возразил Барбат. – А еще один лежит замертво здесь. И, кстати заметить, не будь он мертв, с тобой у нас ничего бы не вышло, поскольку всякое живое существо – отнюдь не только материя. Э-э… – Задумавшись, он покосился на Фамулим, словно прося о помощи, но помощи не дождался. – Многое ли тебе известно о сущности под названием «анима»… Другими словами, о душе?

Мне тут же вспомнилась Ава. «Ты, как и все невежды, материалист. Однако твои материалистические воззрения отнюдь не превращают материализм в истину», – сказала она, малышка-послушница… а вскоре после погибла заодно с Филой и остальными.

— Ничего, – пробормотал я. – Ровным счетом ничего.

— В известной степени это – нечто наподобие строк из стихов. Фамулим, как там… помнишь, ты мне читала?

— «Встань! Бросил камень в чашу тьмы Восток! В путь, караваны звезд! Мрак изнемог», – пропела его супруга.

— Да. Да, понимаю, – подтвердил я.

Барбат кивком указал на стену.

— Допустим, я напишу эти строки вон там, на стене, а затем еще раз, на стене напротив. Какие из строк будут подлинными?

— И те и другие, – ответил я. – И не одни. На самом-то деле стихи – это не письмена и не речь, а… Нет, что они такое, я объяснить не могу.

— Точно так же, в моем понимании, обстоит дело и с анимой. Была она записана здесь, – Барбат указал на мертвого, – а теперь записана в тебе. А когда свет Белого Истока коснется Урд, вновь будет записана в нем, но и в тебе отнюдь не сотрется, если только…

Запнувшись, Барбат умолк и задумался. Я тоже молчал, дожидаясь продолжения.

— Если только ты не окажешься слишком близко к нему, – прогудел Оссипаго. – Слово, написанное в пыли, а затем обведенное пальцем, не превратится в два слова. Два тока энергии, сойдясь в одном проводнике, сольются в один.

Не веря ушам, я в изумлении поднял брови. Тогда Фамулим пропела:

— Вспомни: однажды ты уже оказался слишком близко к собственному двойнику. Случилось это здесь, в этом злосчастном каменном городище. В тот раз он исчез, остался один только ты. Подумай сам: отчего наши эйдолоны – неизменно образы умерших, а не живых? Подумай и остерегись!