Книга Меч и Цитадель, страница 154 – Джин Родман Вулф

Таким образом, в качестве факта Коготь был просто бесценен. Хоть немного приблизиться к нему в ценности не могли никакие богатства, никакие скопища архипелагов и даже империй: сколько ни умножай расстояние, пройденное по горизонтали, в расстояние вертикальное равной величины оно от этого не превратится. Если он, как я полагал, действительно попал к нам из-за рубежей мироздания, то его свет, обычно неяркий, но порой ослепительный, в каком-то смысле являл собою единственный имевшийся у нас свет. Будь он уничтожен – блуждать нам, спотыкаясь, в потемках до скончания века.

Я полагал, что весьма дорожил им все время, пока носил при себе, однако сейчас, сидя на плоском каменном выступе над укрытыми тьмой водами озера Диутурна, понял, как глупо, как безрассудно поступил, нося его с собою вообще, сквозь все свои передряги, сквозь все головокружительные приключения, и, наконец, потеряв. Перед самым рассветом я поклялся лишить себя жизни, если не найду Когтя до новых сумерек.

Исполнил бы я сию клятву? Не знаю, судить не возьмусь. Жизнь я любил всем сердцем, сколько себя помню. (Полагаю, именно любви к жизни я обязан всем, на что способен в своем ремесле, ведь столь дорогой моему сердцу огонь надлежит гасить не иначе как безупречно). Разумеется, не менее прочих любил я и собственную жизнь, ныне смешанную с жизнью Теклы, а что до клятв – нарушать клятвы мне уже доводилось не раз.

Однако нужды в том не возникло. Примерно посреди утра одного из чудеснейших дней в моей жизни, в ласковых, теплых лучах солнца, под нежную музыку плещущихся о скалы волн, я отыскал самоцвет… вернее, то, что от него осталось.

Упав, Коготь разбился, раскололся о камни. Среди осколков имелись и довольно крупные, достойные украсить собою перстень тетрарха, и совсем крохотные, вроде блестящих искорок, встречающихся в пластинках слюды, но Когтя больше не существовало. Безудержно плача, собрал я его осколки по одному, а обнаружив, что все они столь же безжизненны, как самоцветы, извлекаемые горняками из копей каждый день, драгоценности, похищенные у давным-давно умерших, отнес их к озеру и бросил в воду.

Трижды спускался я вниз, к кромке воды, с крохотной кучкой синеватых осколков, зажатых в горсти, и трижды возвращался туда, где нашел расколотый камень, на поиски новых, а после третьего раза отыскал нечто, застрявшее в щели меж двух валунов так глубоко, что в конце концов мне пришлось вернуться в сосновую рощу, наломать веток и с их помощью выудить из щели находку, совсем не лазурную, ничуть не похожую на драгоценный камень, но окруженную ярким белым ореолом наподобие света звезды.

Вынимал я ее скорее с любопытством, чем с благоговением. Находка оказалась совсем не похожей на сокровище, которое я искал (точнее сказать, на его осколки, обнаружившиеся среди камней), и посему мне, пока я не взял ее в руки, даже в голову не приходило, что между ними есть нечто общее. Не знаю, как может предмет, сам по себе черный, светиться, но вот поди ж ты… Темен он был, словно вырезанный из черного янтаря, и отшлифован безукоризненно, но испускал свет, а формой напоминал коготь длиной с последний сустав моего мизинца. Хищно изогнутый, игольно-острый, он и темнел в самом сердце чудесного самоцвета, должно быть, служившего ему всего лишь вместилищем вроде липсанотеки или пиксиды.