Книга Меч и Цитадель, страница 326 – Джин Родман Вулф

Во-вторых, я хотел показать молодого человека, идущего на войну. Я бросил учебу в колледже, попал под призыв и оказался на Корейской войне. Живо припоминаю медленное движение от гражданской жизни, когда и мои родители, и я сам были уверены, что меня вообще не призовут, до мгновения, когда я услышал вдали пальбу орудий крупного калибра. В «Алом знаке доблести»^[3] я нашел похожую историю (подготовка молодого бойца) и хотел написать свою в НФ-антураже. Два эти импульса вовсе не были в противоречии – они даже подкрепляли друг друга: моего героя втягивает в битву, словно в водоворот, а тем временем он проходит сквозь общество, которое я хочу описать.

Примерно в это время я посетил круглый стол, посвященный маскарадным костюмам. (Как помнится, попал я туда только потому, что беседовал с Бобом Такером – почетным гостем этого конвента, забыл какого. Отчего-то он должен был присутствовать на круглом столе и попросил меня пойти с ним.) В числе участников были Кэрол Резник и Сандра Мизел. Я сидел, слушал инструкции, как получить первый приз на маскараде – чего я вовсе не собирался делать, – и хандрил из-за того, что в моих героев, кажется, никто и никогда не переодевался. И, разумеется, я стал придумывать персонажей, которые хорошо сгодятся для такой игры, – героев в простых и выразительных костюмах. Одним из них оказался палач: черные брюки, черные сапоги, голая грудь, черная маска.

Мрачная фигура, олицетворение боли и смерти, несомненно, оказывает сильное эмоциональное действие, но не всегда легко сказать, какое именно. Тогда я еще не читал «Волхва»^[4], так что идея пришла не оттуда; впрочем, откуда бы она ни явилась, я вполне сознавал не только ужас пытки и казни, но и то, как ужасно, когда тебя заставляют быть палачом и казнедеем. Агностики «от сохи» любят говорить, что существование боли «опровергает» или по крайней мере служит опровержению бытия Божия. Мне же казалось, что легче обосновать точку зрения, согласно которой боль доказывает или служит доказательству реальности Бога.

Агностики заявляют, что боль возникла в результате слепой эволюции, дабы мы избегали телесных повреждений. Против этой теории можно выдвинуть два довода. Первый: сто́ит поразмышлять несколько минут, и вы придумаете с полдюжины лучших способов добиться того же результата (один из них – разум, который также эволюционировал; но чем более разумно существо, тем сильнее оно может ощутить боль). Довод второй: этот механизм, как правило, не работает. Люди прыгают на мотоциклах через фонтан во «Дворце Цезаря»^[5], собаки бегают за машинами.

Боль и вправду действует как мотиватор, но совсем не очевидными путями. Она ответственна за сочувствие и жестокие розыгрыши; людей, которые не верят, что Бог допустил бы существовать боли, она заставляет думать о Боге. Тысячу раз было сказано, что Христос умер под пыткой. Многие из нас так часто читали, что он был «скромным плотником», что при этих словах начинает подташнивать. Но, кажется, никто не заметил, что орудиями пытки были дерево, грозди и молоток; что человек, сколотивший крест, несомненно, тоже был плотником; что человек, вбивавший гвозди, был в той же мере плотником, что и солдатом, – что и палачом. Очень немногие замечали, что, хотя Иисус был «скромным плотником», только об одной вещи сказано, что он сделал ее своими руками. Это не стол и не стул, а бич^[6].