Книга Тень и Коготь, страница 168 – Джин Родман Вулф

Я шире расставил ноги и величественно, словно персона, наделенная полной властью над церемонией, оперся на меч, хотя, сказать откровенно, не знал даже, кто из двоих вытянул короткую ленточку.

— «О ты, герой, что уничтожит черного змея, пожирающего солнце; о ты, перед кем, точно занавеси, расступается небо; о ты, чье дуновение иссушит, испепелит исполинов Эреба, Абайю и Сциллу, покоящихся под волнами, в пучинах морских; о ты, кто живет и в оболочке мельчайшего семени, что закатилось во мрак непроглядный средь самой глухой лесной чащи…»

На эшафот, ведомая алькальдом, взошла по ступеням женщина, Морвенна. Следом за ней шел человек, подгонявший ее заостренным железным прутом. Кто-то из зрителей завопил во все горло, подавая ему совет весьма непристойного свойства.

— «…яви милосердие тем, кто лишен милосердия. Яви милосердие нам, кому ныне заказано быть милосердными!»

На сем калогер закончил, и к толпе обратился алькальд.

— Наигнуснейшее, противоестественное…

Голос его звучал необычайно высоко; манера разговора разительно отличалась и от той, что была свойственна ему в обычной беседе, и от высокопарного тона, к которому он прибег, произнося речь с крыльца дома Барноха. Безучастно послушав его минуту-другую (и вглядываясь в толпу в поисках Агии), я вдруг догадался: да он же не на шутку испуган! Ну разумеется, ему ведь придется смотреть на все, чему подвергнутся пленники, с эшафота, вблизи… При этой мысли я улыбнулся, хотя улыбку надежно скрывала маска.

— …из уважения к твоему полу. Однако правая и левая щеки твои будут помечены раскаленным клеймом, кости ног переломаны, а голова отсечена от тела!

(Оставалось только надеяться, что местным властям хватило ума не позабыть о жаровне с углями.)

— Наделенный властью высшего судии, возложенной на мои недостойные плечи милостию Автарха – чьи мысли есть музыка в ушах подданных, – во всеуслышанье объявляю… во всеуслышанье объявляю…

Сбился. Слова забыл?

— «Час твой настал», – шепотом подсказал я.

— Во всеуслышанье объявляю: Морвенна, час твой настал!

— «Коль скоро есть у тебя с чем воззвать к Миротворцу, взывай к нему в сердце своем».

— Коль скоро есть у тебя с чем воззвать к Миротворцу, взывай к нему в сердце своем!

— «Коль скоро есть у тебя что сказать на прощание людям, жить остающимся, говори, да не медли, ибо голоса вскоре лишишься».

Мало-помалу совладавший с собой, алькальд повторил без запинки:

— Коль скоро есть у тебя что сказать на прощание людям, жить остающимся, говори, да не медли, ибо голоса вскоре лишишься!

— Знаю, – негромко, однако отчетливо заговорила Морвенна, – почти все вы считаете меня виновной. Но я ни в чем не повинна. Тех ужасов, в которых вы меня обвинили, я не сделала бы ни за что.

Толпа придвинулась ближе, чтоб лучше слышать.

— Многие из вас свидетели: Стахия я любила всем сердцем. И сына, рожденного от Стахия, любила не меньше.

Мой взгляд привлекло нечто яркое, пурпурно-черное в лучах жаркого весеннего солнца. Такой букет тренодических, траурных роз выглядел бы весьма уместно в руках наемного участника похоронной процессии, а принесла их Евсевия – та, что при мне издевалась над Морвенной на речном берегу. Сейчас она, с восхищением, полной грудью вдохнув аромат роз, расчистила себе путь их шипастыми стеблями и протолкалась к подножию эшафота.