Книга Тень и Коготь, страница 218 – Джин Родман Вулф

— Точнее сказать, я ее помню.

— Да, – снова кивнул старик. – Говорят, сейчас она уже мертва, но в мои дни была прекрасной, крепкой здоровьем юной девицей. Шатлена Леокадия склонила ее к этому, а после устроила так, чтоб нас застали с поличным, о чем Санша, конечно же, знала заранее. Ей было всего четырнадцать, а потому ни в каких преступлениях ее не обвинили. Так ли, иначе, мы с нею оба ничего дурного не сделали: она только-только начала раздевать меня.

— Должно быть, тогда ты и сам был вполне молод, – заметил я.

Старик промолчал.

— Ему было двадцать восемь, – ответила за него Никарета.

— А ты? – спросил я. – Как ты оказалась здесь?

— Я? Добровольно.

Я в изумлении поднял брови.

— Кому-то следует искупить зло, творящееся на Урд, иначе Новое Солнце не придет никогда. Кто-то должен привлекать внимание к этому месту и к прочим ему подобным. Я – из армигерского рода, в котором меня, может статься, все еще помнят, и потому, пока я здесь, страже приходится обходиться поосторожнее не только со мною, но и с прочими заключенными.

— То есть ты можешь уйти отсюда, когда захочешь, но не желаешь?

— Нет, не желаю, – подтвердила старуха, решительно покачав головой. От возраста волосы ее были совсем седы, однако она распустила их по плечам, как принято среди юных девиц. – Уйду я отсюда только на собственных условиях, а именно – если всех, пробывших здесь так долго, что они позабыли собственные преступления, отпустят на волю тоже.

Мне тут же вспомнился украденный для Теклы кухонный нож и струйка крови, будто бы крадучись вытекшая из-под дверей ее камеры в наших подземных темницах.

— Но правда ли, что заключенные здесь действительно забывают о совершенных преступлениях?

— Нечестно! – вскинулся Ломер. – Вопрос в обмен на вопрос, ответ в обмен на ответ – таков закон, закон старины. Закон старины мы храним и блюдем. Мы с Никаретой – последние из старого урожая, но покуда мы живы, жив и закон старины. Вопрос за вопрос. Есть ли у тебя друзья, что могут похлопотать об освобождении?

Доркас, разумеется, похлопотала бы, если бы знала, где я. Доктор Талос был непредсказуем, будто очертания облаков, и именно потому также мог бы похлопотать о моем освобождении, хотя веских мотивов для этого не имел. Основную надежду, пожалуй, внушало то, что меня прислал сюда Водал, а у Водала здесь, в Обители Абсолюта, имелся по крайней мере один свой человек – тот, кому я должен был передать сообщение. Пока мы с Ионой ехали на север, я дважды пытался выбросить тот кусочек стали, но обнаружил, что сделать этого не могу: очевидно, таковы были еще одни чары, наложенные на мой разум альзабо, и сейчас я был этому рад.

— Ну так как же? Есть у тебя связи? Друзья? Родственники? Если да, возможно, тебе удастся чем-то помочь и нам, остальным.

— Друзья… пожалуй, да, – отвечал я. – Они вполне могут попытаться помочь мне, если только узнают, что со мною случилось. А велика ли надежда на успех?

В подобной манере говорили мы еще долгое время; вздумай я написать обо всем подробно, моей истории не было бы конца. Кроме разговоров да пары несложных игр заняться там, в подземелье, было решительно нечем, и заключенные беседовали да играли, пока эти занятия не утратили весь смак без остатка, точно хрящ, который некто измученный голодом жевал с утра до вечера. Впрочем, во многих отношениях здешним заключенным живется куда лучше, чем клиентам, содержащимся под нашей башней: днями им незачем бояться мук и никому из них не одиноко. Однако оттого, что большинство пленников содержатся здесь так долго, а у нас клиенты обычно подолгу не задерживаются, наши, как правило, полны надежд, а те, кого держат в Обители Абсолюта, зачастую впадают в уныние.