Книга Тень и Коготь, страница 260 – Джин Родман Вулф

Оставшийся позади старый сад с травяным огородиком был так безмолвен, так погружен в забвение, что напомнил мне Атриум Времени и изящные, тонкие черты лица Валерии в обрамлении мехов. По сравнению с ним Зеленая Гримерка казалась сущим пандемониумом. К этому времени весь табор уже проснулся, и каждый из его обитателей словно бы задался целью перекричать остальных. Преследуемые метлами матерей и любыми снарядами, какие ни подвернутся под руку отцам, детишки карабкались на деревья, чтоб выпустить на волю сидящих по клеткам птиц. Шатры сворачивали, не дожидаясь конца репетиций; на моих глазах с виду незыблемая пирамида из полосатой парусины рухнула наземь подобно флагу капитулировавшей армии, открыв нашим взглядам травянисто-зеленого мегатерия, поднявшегося на дыбы позади, и танцовщицу, выделывавшую замысловатые пируэты, балансируя на его лбу.

Бальдандерс и наш шатер исчезли бесследно, но не прошло и минуты, как подбежавший к нам доктор Талос в спешке повлек нас за собой извилистыми дорожками, мимо балюстрад, водопадов и гротов, полных неограненных топазов вперемежку с цветущими мхами, к чашеобразной, заросшей подстриженной травой низинке, где великан под взорами дюжины белых оленей возводил для нас сцену.

Сцена замышлялась куда роскошнее той, на которой мне довелось выступать в пределах Стены Несса. Похоже, слуги Обители Абсолюта снабдили нас деревом, гвоздями и всевозможным инструментом, не говоря уж о краске и парусине, в количествах много больших, чем мы могли пустить в дело. Их щедрость пробудила в докторе склонность к грандиозным свершениям (и без того ни на минуту не засыпавшую слишком уж глубоко), и он то помогал нам с Бальдандерсом таскать самое тяжелое, то принимался лихорадочно дополнять чем-нибудь новеньким рукопись пьесы.

Великан взял на себя роль плотника и, хотя двигался неторопливо, трудился с таким невероятным усердием, с такой невообразимой мощью в каждом движении – костыль толщиною в мой указательный палец вгонял в доски за один-два удара, а брусья, которые я пилил бы целую стражу, перерубал несколькими ударами топора, – что мог бы легко сойти за целый десяток рабов под бичом надсмотрщика.

Доркас проявила недюжинный талант к живописи, чего я, по крайней мере, от нее совершенно не ожидал. Вместе мы установили на место пластины из черного материала, вбиравшего солнечный свет – не только затем, чтоб запастись энергией для ночного представления, но и для того, чтобы засветить прожекторы уже сейчас. Все эти ухищрения позволяют изобразить на заднем плане даль в тысячу лиг с той же легкостью, что и единственную комнатушку убогой хижины, однако завершенности иллюзия достигает лишь в полной темноте. Таким образом, ее лучше всего подкреплять рисованными задниками, а Доркас рисовала их весьма сноровисто, стоя по пояс в вершинах гор и оживляя выпадами кистей картины, поблекшие при свете дня.

От нас с Иолентой проку было куда как меньше. Я рисовать не обучен, а требования пьесы понимал так смутно, что не мог даже помочь доктору в размещении реквизита. Иолента же, думаю, и умом, и телом противилась работе любого рода, а уж этой – наверняка. Ее длинные ноги, столь изящные ниже колен и столь округлые, пышные над коленями, были просто не приспособлены к ношению тяжестей помимо тяжести ее собственного тела, а выпирающим далеко вперед грудям постоянно грозила опасность оказаться защемленными меж досок или испачкаться в краске. Не имелось в ней и того духа, что придавал жизни остальным членам труппы, направляя их к общей цели. По словам Доркас, минувшей ночью я остался в совершеннейшем одиночестве, и, вероятно, она была права куда более, чем мне могло показаться, но с одиночеством Иоленты мое одиночество не шло ни в какое сравнение, не говоря уж обо всех остальных. У Доркас был я, у меня – Доркас, Бальдандерса с доктором связывала некая извращенная дружба, и на сцену мы поднимались все вместе, а у Иоленты имелась только она сама да нескончаемое представление, посвященное одной-единственной цели – внушать всем вокруг восторг.