Книга Тень и Коготь, страница 294 – Джин Родман Вулф

Покончив со сборами, мы двинулись в путь и перешли реку гораздо выше песчаной косы. Иолента идти сама не могла; ее приходилось поддерживать с обеих сторон. Лицо ее заметно осунулось, а голос она, хотя в себя, поднятая нами на ноги, пришла, подавала лишь изредка, да и то произносила не больше пары слов зараз. Только тут я заметил, как истончились ее губы, а нижняя безвольно обмякла, отвисла, обнажая и зубы, и мертвенно-бледные десны. Казалось, все ее тело, еще вчера столь пышное, размягчилось, подобно воску, отчего Доркас в сравнении с ее женственностью уже не выглядела, как прежде, сущим ребенком – скорее уж Иолента в сравнении с Доркас выглядела точно давно облетевший цветок, точно самый конец лета рядом с самым расцветом весны.

Так шли мы неширокой пыльной тропинкой сквозь чащу сахарного тростника, уже поднявшегося выше моей головы, и на ходу я вновь и вновь вспоминал, как влекло меня к ней в недолгое время знакомства. В воспоминаниях – безупречно подробных и ярких, куда желанней, куда притягательнее любых опиатов – Иолента опять становилась такой, какой я увидел ее впервые, когда мы с Доркас в ночи, обогнув рощу, увидели перед собой, в сиянии множества огней, посреди какого-то пастбища, сцену доктора Талоса. Ну и странно же было увидеть ее при свете дня не менее великолепной, чем в неверных, пляшущих отсветах факелов накануне, когда мы тем самым чудеснейшим в моей жизни утром пошли на север!

Говорят, любовь и желание – не более чем кузены, и я до того дня, до долгой прогулки с ватной рукой Иоленты поперек шеи, думал в точности так же, но теперь убедился: от истины это весьма и весьма далеко. Любовь к женщинам есть темная сторона женского идеала, взращенного мной на мечтах о Валерии, о Текле, об Агии, о Доркас с Иолентой и о фаворитке Водала, обладательнице сердцевидного личика да воркующего голоска, единокровной сестре Теклы, Тее. Вот отчего, в то время как мы втроем ковыляли меж стен сахарного тростника, когда все желание улетучилось без остатка, я, глядя на Иоленту с одной только жалостью, понял, что вправду люблю ее, хоть и искренне верил, будто меня привлекает в ней лишь вызывающе броское, налитое соками тело да своеобразная неуклюжая грация движений.

Почти все утро шли мы сквозь заросли тростника, так никого и не встретив. Иолента, насколько я мог судить, сил не теряла, но и бодрее не становилась, однако голод, и тяжесть ее тела на плечах, и нещадно палящее голову солнце, похоже, брали свое: раза два или три, искоса, краем глаза взглянув в сторону Иоленты, я словно бы видел рядом совсем не ее, а кого-то другого – женщину, которую где-то встречал, да только не мог узнать. Если же я поворачивал голову, чтобы взглянуть на нее прямо, впечатление это (неизменно очень и очень смутное) сразу же исчезало, рассеивалось, точно морок.

Так мы и шли, почти без разговоров. Впервые с той самой минуты, как я принял из рук мастера Палемона «Терминус Эст», тяжесть меча показалась мне обременительной: перевязь изрядно натерла плечо.

Я нарезал всем нам тростника, и мы, жуя стебли, утоляли голод и жажду их сладким соком. Иоленте постоянно хотелось пить, а поскольку идти без нашей помощи она не могла и удержать тростниковый стебель на ходу не могла тоже, нам то и дело приходилось останавливаться. Странно же, должен сказать, было видеть, что ее длинные ноги – столь великолепной формы, стройные у лодыжек, полные в бедрах – совсем ни на что не годны…