Книга Тень и Коготь, страница 296 – Джин Родман Вулф

Когда западный горизонт вскарабкался почти к самому солнцу, мы добрались до невысокого дома – можно сказать, хижины, сложенной из кусков дерна. На скамье у крыльца, попивая мате и делая вид, будто любуется красками облаков в лучах заката, сидел сухощавый, жилистый человек в кожаных чаппарахас. На самом деле он, разумеется, заметил нас много раньше, чем мы его: сам он, невысокий, смуглый, превосходно сливался с бурой стеной приземистого домика, а наши силуэты отчетливо выделялись на фоне неба.

При виде гуртовщика я поспешил сунуть Коготь в сапог, хотя знать не знал, что вздумает предпринять бык, больше не видя камня. По счастью, бык не выкинул ничего неожиданного – шел да шел себе дальше с Иолентой и Доркас на спине. Когда мы подошли к землянке, я спустил их обеих на землю, а бык поднял морду, потянул носом воздух и взглянул на меня одним глазом. Тогда я, показывая, что в его помощи больше не нуждаюсь, а рука моя пуста, махнул в сторону колышущихся волнами трав. Бык развернулся и трусцой направился прочь.

Гуртовщик вынул изо рта оловянную соломинку-бомбилью.

— Это же бык, – сказал он.

Я согласно кивнул.

— Мы одолжили его, чтобы везти эту несчастную девушку – как видишь, ей нездоровится. Значит, он твой? Мы надеялись, что ты не будешь на нас в обиде, и, в конце концов, ничего дурного с ним не произошло.

— Нет, нет, – откликнулся гуртовщик, с легким пренебрежением махнув рукой. – Просто, увидев вас издали, я за дестрие его принял, оттого и спросил. Глаза у меня уже не те, что раньше. – За этим последовал рассказ, сколь зорки были его глаза в прошлом, согласно коему зоркостью он обладал исключительной. – Но это, стало быть, вовсе не дестрие, а бык…

На сей раз мы с Доркас кивнули оба.

— Вот видите, что значит старость… Я готов был лизнуть клинок этого самого ножа, – сказал он, хлопнув по металлической рукояти, торчавшей над широким поясом, – и, указав им на солнце, поклясться, что у быка болталось кое-что между ног. Однако, не будь я таким дураком, сообразил бы, что на быках из пампы не усидеть никому. Пуме разве что удается – ну так она когтями всех четырех лап держится, и то, случается, гибнет. Надо полагать, это было вымя, унаследованное быком от мамаши. Я ее знал и помню: вымя у нее имелось.

Я сознался, что сам я, горожанин, во всем, что касается скота, совершенно невежественен.

— А-а, – промычал гуртовщик, снова припав губами к бомбилье. – Но я-то куда невежественнее буду. Вокруг все до единого, кроме меня, – невежественные эклектики. Знаешь, каковы эти люди – те, которых эклектиками зовут? Ни аза в жизни не смыслят! Чему от таких соседей научишься?

— Будь добр, – заговорила Доркас, – пусти нас с этой девушкой внутрь, позволь уложить ее. Боюсь, она умирает.

— Так говорю же: не знаю я ничего. Вот его спроси лучше: это ж он умеет волов – тьфу ты, быков – за собой водить, как собачонок.

— Но помочь ей не может! Помочь ей можешь только ты.

Гуртовщик искоса взглянул на меня, и я понял: он наконец-то, к немалому собственному удовлетворению, убедился, что бык укрощен мной, а не Доркас.

— Подругу вашу мне очень жаль, – сказал он. – Вижу, вижу: красавицей когда-то была… Однако, хоть я и сижу здесь с вами да шутки шучу, в доме сейчас друг мой лежит. Вы вот боитесь, что она умирает, а я точно знаю, что мой друг при смерти, и не хочу, чтоб его тревожили в такое время. Пускай отойдет спокойно.