Книга Тень и Коготь, страница 80 – Джин Родман Вулф

Оба они улыбнулись, и лавочник сказал:

— Если будешь так начинать разговор, с тобой никто не станет говорить о религии. Кроме того, ты вполне можешь заработать репутацию славного малого, нося эту накидку и воздерживаясь от религиозных бесед. А если привяжется человек, с которым ты не хочешь разговаривать вовсе, – начинай клянчить подаяние.

Вот так я стал – по крайней мере с виду – пилигримом, совершающим паломничество в один из дальних храмов на севере. Кажется, я уже говорил о том, как время превращает ложь в истину?

Пока я был в лавке тряпичника, снаружи не осталось и намека на утреннюю тишь. Улица была полна грохота копыт и колес: стоило нам с сестрой лавочника выйти за порог, высоко над нашими головами со свистом, лавируя меж шпилей и башенок, пронесся флайер. Подняв взгляд вовремя, я даже смог разглядеть его – блестящий, обтекаемый, точно капля дождя на оконном стекле.

— Наверное, тот самый офицер, что вызвал тебя, – заметила моя спутница. – Возвращается в Обитель Абсолюта. Гиппарх Септентрионов – так Агил говорил?

— Твой брат? Да, что-то подобное… А как зовут тебя?

— Агия. Значит, о мономахии ты ничего не знаешь и тебя нужно обучить. Что ж, Гипогеон тебе в помощь! Для начала нам следует отправиться в Ботанические Сады и добыть тебе аверн. У тебя хватит денег нанять фиакр?

— Наверное, хватит. Если без этого не обойтись.

— Ну, значит, ты и впрямь не переодетый армигер! Выходит, ты в самом деле… тот, кем назвался?

— Да, палач. Когда мы встречаемся с этим гиппархом?

— Не раньше наступления сумерек. В это время раскрываются цветы аверна, и на Кровавом Поле начинаются поединки. Времени у нас полно, но все равно не стоит тратить его зря. Нужно достать аверн и показать тебе, как им пользуются. – Она махнула рукой кучеру обгонявшего нас фиакра, запряженного парой онагров. – Ты хоть понимаешь, что наверняка будешь убит?

— Судя по твоим словам, все идет к этому.

— Исход поединка практически предрешен, так что о деньгах можешь не беспокоиться.

Агия шагнула прямо на мостовую (сколь тонки были черты ее лица, как грациозна фигура!), на миг застыв с поднятой рукой, точно статуя какой-то неизвестной пешей женщины. Я думал, она собирается погибнуть под колесами! Фиакр остановился совсем рядом, норовистые онагры отшатнулись от нее, словно от тилацина, и она села в повозку. Несмотря на легкость ее тела, крохотный экипаж заметно накренился на сторону. Я сел рядом с ней, тесно прижавшись бедром к ее бедру. Кучер оглянулся на нас.

— К Ботаническим Садам, – сказала Агия, и фиакр помчался вперед. – Значит, смерть тебя не волнует… Занятно!

Я ухватился за спинку кучерского сиденья.

— Что в этом особенного? На свете, должно быть, тысячи – а может, и миллионы – людей, подобных мне. Эти люди привыкают к смерти, считая, что настоящая и вправду стоящая часть их жизни – уже в прошлом.

Солнце только-только поднялось к самым высоким шпилям; свет его залил мостовую, превращая пыль в красное золото и настраивая меня на философский лад. В книге, хранившейся в моей ташке, имелось повествование об ангеле (возможно, на самом деле речь шла об одной из тех крылатых воительниц, что, по слухам, служат Автарху), сошедшем на Урд по каким-то своим делам, который был поражен случайно попавшей в него стрелой, выпущенной из игрушечного лука ребенком, и умер. Сияющие одежды его сплошь окрасились кровью, точно улицы в свете заходящего солнца, и тогда он встретился с самим Гавриилом. В одной руке архангела сверкал меч, в другой – огромная двуглавая секира, а за спиной висела на перевязи из радуги та самая труба, что однажды созовет на битву Небесное Воинство. «Камо грядеши, малыш? – спросил Гавриил. – И почему грудь твоя красна, точно у малиновки?» – «Я убит, – отвечал ангел, – и возвращаюсь к Вседержителю, дабы вновь слиться с ним». – «Что за вздор? Ты не можешь умереть, ибо ты – ангел, бесплотный дух!» – «И все же я мертв, – сказал ангел. – Ты видишь кровь мою – отчего же не замечаешь, что не бьет она больше струей, но лишь вытекает по капле? Взгляни, сколь бледен лик мой! Разве не теплым и светлым должно быть прикосновение ангельское? Коснись десницы моей – и ощутишь, что хладна она, точно рука утопленника, извлеченного из болота! Обоняй дыхание мое – разве не зловонно оно, разве не гнилостно?» Ничего не ответил Гавриил. «Брате мой, – сказал тогда ангел, – хоть и не веришь ты свидетельствам смерти моей, молю: оставь меня, и я избавлю от себя мироздание!» – «Отчего же, я верю тебе, – отвечал Гавриил, освобождая путь ангелу. – Я лишь задумался: ведь знай я прежде, что мы можем быть повержены, далеко не всегда был бы столь отчаянно храбр!»