Книга Эпифания Длинного Солнца, страница 490 – Джин Родман Вулф

— Видишь ли, я буду прогуливаться. Как всегда. Возле Дворца меня видят всю ночь напролет. Говорят, будто это мой дух, будто я покидаю тело и брожу по ночам… поверишь ли ты в такое, дитя мое?

— Конечно, Твое Высокомудрие, – кивнула Крапива, – если ты сам подтвердишь.

— Нет, все это вздор.

У меня создалось впечатление, будто он навалился на мое плечо всей тяжестью, однако оказался совсем не тяжел.

— Не верь в подобную чушь, кто бы ее ни нес. Просто я не могу уснуть, вот и брожу, полусонный, усталый, где придется. Будь добр, сын мой, крикни идущим впереди, чтоб шли быстрее: сам я совсем запыхался.

— Его Высокомудрие говорит, нужно идти быстрее! – крикнул я (хотя, возможно, выразился несколько иначе).

— Благодарю тебя. Вот теперь можно и остановиться. Пусть та толстуха с мужем нагонят нас.

Обернувшись, он призывно замахал обоим рукой.

— Здесь, в подземельях, опасно, – зашептала Крапива. – Наверняка опасно, иначе он бы так не торопился.

При этом она склонилась к самому моему уху, а голос понизила настолько, что я сам ее еле слышал, однако патера Кетцаль (каковым я считал его в тот момент) откликнулся:

— Так и есть, дочь моя, но мне неизвестно, насколько. Если сие неизвестно, действовать следует так, будто опасность весьма, весьма велика.

— А Паук? Он для тебя очень опасен был? – вставил я, воспользовавшись случаем вернуться к заданному вначале вопросу.

Кетцаль покачал головой, но не как человек, поворачивая голову вправо-влево: его голова колыхнулась из стороны в сторону, причем держал он ее почти прямо, лицом ко мне.

— Этот-то? Нисколько… хотя нет, весьма, ибо впустую расходовал мое время. Дел мне предстояла целая куча, оттого я и ушел, – пояснил он, залившись надтреснутым, тоненьким старческим смехом. – Исчез в темноте… так ведь сказал тебе юный Ремора? Знаю, кому-то он об этом рассказывал. Хочешь разобраться, в чем фокус?

Повернувшись ко мне спиной, он поднял ризы, прикрыл ими голову, а руки и посох спрятал, прижав к груди. Ползучие светочи, принесенные с собой первыми поселенцами, освещали тот отрезок коридора не хуже, чем всякий другой, однако Кетцаль словно бы вправду исчез – скрылся с глаз вместе с посохом и всем прочим.

— Вижу, Твое Высокомудрие, – подтвердил я. – То есть тебя не вижу.

Тут нас нагнали Склеродерма с мужем. Сама она, страдальчески морщась, ковыляла вперевалку со скоростью черепахи, а ее муж хромал напоказ: поглядите-де, как у меня болят ноги.

Крапива сообщила обоим, что Кетцаль о них беспокоился.

— Я за него самого беспокоилась, – проворчала Склеродерма, опершись на меня и мужа, точно на пару деревьев, опустившись на крылокаменный пол и стряхнув с ног туфли.

— Вы, мелюзга, несетесь вперед, как угорелые, – поддержал ее муж, усевшись рядом и тоже сбросив ботинки. – Куда там Его Высокомудрию за вами угнаться…

Вспомнив тревоги Кетцаля на их счет, я знаком призвал Крапиву сесть и подсел к ней.

— И твои вопли я слышала, – сварливо продолжила Склеродерма. – Прекрасно слышала, как ты кричал этим, впереди: быстрей, мол, быстрей!

В ответ я объяснил, что так распорядился Кетцаль.

— Кстати, а где он? – спохватилась Крапива. – Минуту назад тут был!

— Впереди, – ответил ей Балабан. – Я уж давненько его не видел.

Отдых наш продолжался, пожалуй, около часа, и все это время мы с Крапивой тревожились, как бы не потеряться, не отстать от остальных навсегда. Однако возможности отклониться от их пути нам не представлялось довольно долго: коридор тянулся почти по прямой с легким и, правду сказать, приятным уклоном книзу. Наконец мы набрели на боковой коридор, однако у входа в него нашли записку, подписанную Оленем. В ней говорилось, что написать ее велел Его Высокомудрие, что все продолжают идти главным коридором, и что всякому отыскавшему записку надлежит оставить ее на месте, дабы указать путь идущим следом.